Если бы перед отъездом он перенес свой сундук куда-нибудь в другую комнату...
Почему он об этом не подумал?
Впрочем, сейчас же ему пришло в голову, что и это было бы ошибкой: это показалось бы подозрительным.
Но каким образом они узнали, откуда он и как его зовут?
Тут его мысли снова вернулись к письмам, которые лежали в сундуке.
Он припомнил теперь, что мать в одном из своих писем упоминала о той истории в Канзас-Сити - и, значит, Мейсон должен был о ней узнать.
Почему, почему он не уничтожил этих писем - от Роберты, от матери - всех!
Почему?
Он не мог теперь ответить почему, - должно быть, по бессмысленной привычке хранить на память всякие мелочи, каждый полученный им знак внимания, доброты и нежности...
Если б он не надел второй соломенной шляпы... и не встретил тех троих в лесу!
Господи боже!
Он должен был понять, что его так или иначе сумеют выследить.
Если бы он сразу ушел в лес из лагеря на Медвежьем озере, захватив свой чемодан и письма Сондры!
Кто знает, может быть, в Бостоне, или в Нью-Йорке, или еще где-нибудь он сумел бы скрыться.
Измученный и обессиленный, он никак не мог уснуть и все ходил взад и вперед или присаживался на край непривычно жесткой койки и думал, думал...
А на рассвете старый, костлявый, страдающий ревматизмом тюремщик в потертой, мешковатой синей форме принес ему на черном железном подносе кружку кофе, немного хлеба и ломтик ветчины с яйцом.
Просовывая поднос сквозь оконце в решетке, старик с любопытством и все же безучастно смотрел на Клайда.
Но Клайду было не до еды. А потом один за другим приходили Краут, Сиссел и Суэнк и, наконец, сам шериф, и каждый заглядывал в камеру и спрашивал:
"Ну, Грифитс, как вы себя чувствуете сегодня?" - или:
"Здравствуйте! Не надо ли вам чего?" А взгляды их выражали удивление, отвращение, подозрительность и ужас: ведь он убийца!
И все-таки его присутствие вызывало в них еще и другого рода интерес и даже почтительную гордость.
Как-никак он все же Грифитс, представитель хорошо известных общественных кругов в большом южном городе.
И притом для них, как и для безмерно взбудораженной широкой публики, он зверь, попавшийся в ловушку, пойманный в сети правосудия благодаря их необычайному искусству, - живое доказательство их талантов!
И газеты и публика, несомненно, заговорят об этом деле - их ожидает известность! Рядом с портретом Клайда напечатают и их портреты, их имена будут упоминаться вместе с его именем!
А Клайд глядел на них сквозь железные прутья и старался быть вежливым: он теперь в их руках, и они могут делать с ним все, что захотят. 11
Результаты вскрытия, несомненно, оказались для Мейсона шагом назад, ибо хотя в протоколе, подписанном пятью врачами, говорилось:
"Ушибы около рта и носа; кончик носа слегка сплющен; губы распухли; один передний зуб слегка расшатан; на слизистой оболочке внутренней стороны губ имеются ссадины", - однако врачи единодушно утверждали, что все эти повреждения отнюдь не были опасны для жизни.
Самое серьезное ранение было на черепе: видимо, по голове был нанесен сильный удар "каким-то тупым инструментом" очень неудачное выражение, если иметь в виду удар о борт перевернувшейся лодки (именно это утверждал Клайд в своем первом признании), - "обнаружены трещины и внутреннее кровоизлияние, которое могло повлечь за собою смерть".
Но при исследовании легких оказалось, что, погруженные в воду, они тонут, - и это неопровержимо доказывало одно: Роберта не была мертва, когда упала в воду, а была жива и затем утонула, как и утверждал Клайд.
И больше никаких признаков насилия или борьбы, хотя, судя по положению рук и пальцев, было похоже, что Роберта к чему-то тянулась и пыталась ухватиться за что-то.
За борт лодки?
Возможно ли?
Может быть, в конце концов рассказ Клайда и таит в себе какую-то долю истины?
Конечно, все эти обстоятельства говорят отчасти в его пользу.
Однако, как единодушно считали Мейсон и остальные, эти данные ясно доказывали, что если он и не убил ее прежде, чем бросить в воду, то, во всяком случае, ударил, а затем, - может быть, когда она потеряла сознание, - бросил за борт.
Но чем он ее ударил?
Если бы только заставить Клайда сказать это!
И вдруг Мейсона осенило: он повезет Клайда на озеро Большой Выпи!
Правда, закон охраняет обвиняемых от какого-либо принуждения, но он все-таки заставит его вновь пройти шаг за шагом все стадии преступления.
Возможно, и не удастся заставить его полностью выдать себя, а все же, попав снова в ту обстановку, на то место, где совершилось преступление, он может невольно чем-нибудь указать, хотя бы куда он запрятал костюм или то орудие, которым ударил Роберту.
Итак, на третий день - новая поездка на озеро в обществе Краута, Хейта, Мейсона, Бэртона Бэрлея, Эрла Ньюкома и шерифа Слэка с его помощниками и медленное, тщательное обследование всех мест, где Клайд побывал в тот ужасный день.
И Краут, следуя инструкции Мейсона, "подмазывался" к Клайду, стараясь втереться к нему в доверие и вызвать его на откровенность.
Краут доказывал, что имеющиеся улики слишком бесспорны: "присяжные никогда вам не поверят, будто вы ее не убивали", но "если вы поговорите с Мейсоном начистоту, он потолкует с судьей или с губернатором. Он может сделать для вас больше, чем всякий другой, может вас вызволить - и отделаетесь пожизненным заключением или двадцатью годами... а если будете вот так от всего отпираться, не миновать вам электрического стула, это уж как пить дать".
Но Клайд, охваченный тем же страхом, что и на Медвежьем озере, по-прежнему упорно молчал.
К чему говорить, что он ее ударил, раз он этого не делал, по крайней мере он ведь не ударил умышленно?
Да и чем? Ведь до сих пор никто не знает о фотографическом аппарате.
Но на озере, когда окружной землемер точно измерил расстояние от того места, где утонула Роберта, до места, где вышел на берег Клайд, Эрл Ньюком неожиданно подошел к Мейсону и сообщил о важном открытии.
Под поваленным стволом, недалеко от того места, где Клайд остановился, чтобы переодеться, был обнаружен спрятанный им штатив от фотографического аппарата, немного заржавленный и отсыревший, но, как готовы были поверить Мейсон и прочие, достаточно тяжелый для того, чтобы, ударив им Роберту по голове, можно было оглушить ее, а затем перенести в лодку и, наконец, бросить в воду.
При виде этой находки Клайд еще больше побледнел, однако решительно отрицал, что у него был с собой фотографический аппарат и штатив. Мейсон тут же решил вновь допросить всех свидетелей: может быть, кто-нибудь из них вспомнит, что видел у Клайда аппарат или штатив.
И еще до конца того же дня выяснилось, что и шофер, который вез Клайда и Роберту со станции, и лодочник, видевший, как Клайд бросил свой чемодан в лодку, и молодая служанка из гостиницы на Луговом озере, которая видела, как Клайд и Роберта отправлялись утром на железнодорожную станцию, - все помнили "какие-то желтые палки", привязанные к чемодану Клайда: это, должно быть, и был штатив.