И у него письма, написанные твоей рукой! Даже и не у него, а уже у прокурора, насколько можно понять.
Ну и ну!
Глупо, Сондра, черт знает, до чего глупо!
Я еще несколько месяцев назад слышал об этом знакомстве от твоей матери и тогда поверил тебе больше, чем ей.
А теперь смотри, как скверно вышло!
Почему ты мне ничего не сказала?
И почему не послушалась матери?
Ты могла бы поговорить со мной обо всем раньше, а не ждать, пока это зайдет так далеко.
А я думал, что мы с тобой понимаем друг друга. Твоя мать и я всегда делали все для твоего блага, ты же знаешь.
И к тому же, честное слово, я думал, что у тебя больше здравого смысла.
Но чтобы ты была замешана в деле об убийстве!
Боже мой!
Он порывисто поднялся - красивый блондин в безукоризненном костюме - и начал расхаживать взад и вперед, с досадой пощелкивая пальцами, а Сондра продолжала плакать.
Вдруг он остановился и снова заговорил:
- Ну, будет, будет!
Что толку плакать?
Слезами тут не поможешь.
Конечно, мы это как-нибудь переживем.
Не знаю, не знаю... не представляю, как это на тебе отразится.
Ясно одно: мы должны что-то предпринять в связи с этими письмами.
Сондра все плакала, а мистер Финчли начал с того, что вызвал жену, чтобы объяснить ей, какого рода удар нанесен их положению в обществе; удар этот оставил в памяти миссис Финчли неизгладимый след до конца ее дней. Потом мистер Финчли позвонил Легеру Эттербери - адвокату, сенатору штата, председателю центрального комитета республиканской партии в штате и постоянному своему личному юрисконсульту, - объяснил ему, в каком крайне затруднительном положении оказалась Сондра, и попросил посоветовать, что теперь следует предпринять.
- Дайте-ка сообразить, - ответил Эттербери.
- На вашем месте я бы не слишком беспокоился, мистер Финчли.
Я думаю, что смогу уладить это дело, прежде чем оно получит неприятную огласку.
Дайте подумать...
Кто у них там в Катараки прокурор?
Я это выясню, переговорю с ними и сразу вам позвоню.
Но вы не беспокойтесь, будьте уверены, - я сумею кое-что сделать. Во всяком случае, обещаю вам, что эти письма не попадут в газеты.
Может быть, они даже не будут предъявлены суду, - хотя в этом я не уверен. Но я, безусловно, сумею устроить, чтобы имя вашей дочери не упоминалось, - так что вы не беспокойтесь.
А затем Эттербери позвонил Мейсону, фамилию которого нашел в юридическом адрес-календаре, и условился о личном свидании; по мнению Мейсона, письма эти были чрезвычайно важны для дела, однако голос Эттербери произвел на него сильнейшее впечатление, и он поспешил объяснить, что вовсе и не собирался предавать огласке имя Сондры или ее письма, а думал лишь сохранить их для рассмотрения при закрытых дверях в том случае, если Клайд не предпочтет сознаться и избегнуть предварительного разбора дела советом присяжных.
Эттербери вторично переговорил с Финчли-отцом, убедился, что тот решительно против какого бы то ни было использования писем дочери или упоминания ее имени, и пообещал ему завтра же или послезавтра лично отправиться в Бриджбург с некоторыми политическими сообщениями и планами, которые заставят Мейсона всерьез подумать, прежде чем он решится в какой-либо форме упомянуть о Сондре.
А затем, после надлежащего обсуждения, на семейном совете было решено, что миссис Финчли, Стюарт и Сондра немедленно, без всяких объяснений и прощальных слов уедут на побережье, куда-нибудь подальше от знакомых.
Сам мистер Финчли предполагал вернуться в Ликург и Олбани.
Неблагоразумно кому-либо из них оставаться там, где их могли бы застигнуть репортеры или расспрашивать друзья.
И затем - бегство семьи Финчли в Наррагансет, где они скрывались полтора месяца под фамилией Уилсон.
И по той же причине срочный отъезд Крэнстонов на один из тысячи островов, где, по их мнению, можно было сносно провести остаток лета.
Гарриэты и Бэготы делали вид, что они не настолько скомпрометированы, чтобы им стоило беспокоиться, и продолжали оставаться на Двенадцатом озере.
Но все толковали о Сондре и Клайде, о его ужасном преступлении и о том, что репутация всех, кто так или иначе, без всякой своей вины, запятнан каким-то касательством к этому делу, может погибнуть безвозвратно.
А тем временем Смилли, по указанию Грифитсов, отправился в Бриджбург и после двухчасовой беседы с Мейсоном получил разрешение навестить Клайда в тюрьме и переговорить с ним наедине в его камере.
Смилли пояснил, что Грифитсы пока не намерены организовать защиту Клайда, а хотят лишь выяснить, возможна ли вообще при данных обстоятельствах какая-либо защита. И Мейсон настойчиво посоветовал Смилли убедить Клайда сознаться, ибо, утверждал он, нет ни малейших сомнений в его виновности, а длительный судебный процесс только будет стоить округу больших денег, без всякой пользы для Клайда; между тем, если он во всем признается, могут найтись какие-нибудь смягчающие обстоятельства, и во всяком случае удастся предотвратить появление этого общественного скандала в раздутом виде на страницах газет.
Итак, Смилли направился в камеру, где Клайд мрачно и безнадежно раздумывал, как ему быть дальше.
При одном упоминании имени Смилли его передернуло, словно от удара; Грифитсы - Сэмюэл Грифитс и Гилберт!
Их личный представитель.
Что же теперь говорить?
Без сомнения, рассуждал он, Смилли, поговорив с Мейсоном, считает его, Клайда, виновным.
Что же сказать?
Правду или нет?
Но пока он пытался что-то обдумать и сообразить, Смилли уже входил в дверь.
Облизнув сухие губы, Клайд с усилием выговорил:
- Здравствуйте, мистер Смилли! И тот ответил с деланной сердечностью: