Хотите взглянуть?
Он сказал все это весело и уверенно и протянул письмо сквозь железную решетку, к которой нерешительно и с любопытством подошел Клайд.
Голос этого человека звучал как-то очень искренне, непривычно, в нем было как будто и сочувствие и понимание, и это придало Клайду храбрости.
Он без колебаний взял письмо, просмотрел его и вернул с улыбкой.
- Ну вот, я так и думал, - продолжал Белнеп ободряюще, очень довольный произведенным эффектом, который он целиком приписал своему личному обаянию.
- Так-то лучше.
Я знаю, мы с вами поладим.
Я это чувствую.
Вы можете говорить со мной так же свободно и доверчиво, как с собственной матерью.
И вам нечего опасаться, что хоть одно сказанное мне слово дойдет еще до чьих-либо ушей, если вы сами этого не захотите, понятно?
Ведь я буду вашим защитником, Клайд, если вы согласны, а вы будете моим клиентом. Мы с вами сядем вдвоем завтра или когда хотите, и вы расскажете мне все, что, по-вашему, мне следует знать, а я скажу вам, что мне, по-моему, следует знать и могу ли я вам помочь.
И я намерен доказать вам, что, так или иначе помогая мне, вы помогаете сами себе. Понятно?
И, черт возьми, я сделаю все, что только в моих силах, чтобы вытащить вас из этой истории.
Ну, что вы на это скажете?
Он улыбнулся ободряюще и сочувственно, даже ласково.
И Клайд впервые за время своего пребывания здесь почувствовал, что нашелся кто-то, кому можно довериться без риска, и уже думал, что, пожалуй, самое лучшее - рассказать этому человеку все, решительно все... Он не мог бы сказать - почему, но Белнеп ему нравился.
Клайд тотчас, хотя и смутно, почувствовал, что этот человек понимает его и, может быть, даже отнесется к нему с сочувствием, если узнает все или почти все.
Белнеп разъяснил Клайду, как его врагу Мейсону - хочется непременно добиться его осуждения и как, если только он, Белнеп, составит приемлемый план защиты, он наверняка сумеет оттянуть рассмотрение дела, а к тому времени этот тип перестанет быть прокурором. И Клайд заявил, что если мистер Белнеп даст ему ночь на размышление, то завтра или в любое время, когда мистер Белнеп пожелает прийти снова, он расскажет ему все.
А на следующий день Белнеп сидел на стуле, напротив Клайда, грыз плитку шоколада и слушал, а Клайд, сидя на железной койке, выкладывал свою историю, - все подробности своей жизни со времени приезда в Ликург: о том, как и почему он приехал сюда, о девочке, убитой в Канзас-Сити (но он не упомянул о газетной вырезке забыв, что сохранил ее); о встрече с Робертой, о своем страстном влечении к ней, о ее беременности и о том, как он старался выручить ее из беды, - и далее о том, как она грозила выдать его, и тут ему попалась та заметка в газете, - и он наконец, в безмерном отчаянии и страхе, попытался проделать то же.
Но сам он никогда не додумался бы до такого - мистер Белнеп должен это понять.
И ведь он же не убил ее.
Нет, не убил.
Что бы там ни думал мистер Белнеп, но в этом он должен ему поверить.
Он вовсе не хотел ее ударить.
Нет, нет, нет!
Это была несчастная случайность.
У него был фотографический аппарат, и штатив, найденный Мейсоном, это, конечно, его штатив.
Он спрятал его под поваленным деревом, после того как нечаянно ударил Роберту аппаратом, и потом видел, как аппарат потонул, - без сомнения, он и сейчас лежит на дне вместе с пленкой, где сняты сам Клайд и Роберта, если только пленка не размокла в воде.
Но он ударил ее не намеренно.
Нет! Он этого не хотел.
Она потянулась к нему, и он толкнул ее, но это вышло нечаянно.
Лодка перевернулась...
И Клайд постарался возможно точнее описать, как перед этим он словно оцепенел, был в каком-то столбняке, потому что, зайдя так далеко, не мог дойти до конца.
А между тем Белнепа под конец и самого утомил и смутил этот странный рассказ; он понимал, что все это просто невозможно изложить обычному составу присяжных в здешней глуши, не говоря уже о том, чтобы убедить их в безобидности столь мрачных и жестоких планов и поступков. Наконец, усталый, растерянный и недоумевающий, он встал и положил руки на плечи Клайда.
- Ну, вот что, Клайд, - сказал он. - Я думаю, на сегодня хватит.
Я понимаю, что вы пережили и как все это произошло, и я вижу, как вы устали. Я очень рад, что вы рассказали мне все начистоту, - я ведь знаю, это вам было нелегко.
Но сейчас, по-моему, вам не следует больше говорить.
У нас еще будет время, а пока я должен кое-что уладить. Завтра или послезавтра мы с вами обсудим некоторые подробности этого дела.
Ложитесь-ка сейчас спать и отдохните.
Вам понадобятся силы для той работы, которую нам с вами скоро придется проделать.
А пока что не волнуйтесь, это совершенно ни к чему, понятно?
Я вас вытащу из этой истории, вернее, мы вдвоем - мой компаньон и я.
Как-нибудь на днях я приведу его к вам.
Он вам тоже понравится.
Но я хочу, чтобы вы подумали над двумя условиями и твердо их соблюдали. Во-первых, никому не позволяйте ничем запугать себя и помните, что я или мой коллега будем по крайней мере раз в день навещать вас, и если вам надо будет что-нибудь сказать или спросить, вы всегда сможете поговорить об этом с нами.
И, во-вторых, ни с кем ни о чем не разговаривайте: ни с Мейсоном, ни с шерифом, ни с тюремщиками - ни с кем, если только я вам не скажу, что это нужно.
Ни с кем, слышите!
И главное не плачьте больше.
Потому что, будь вы чисты, как ангел, или черны, как сам дьявол, наихудшее, что вы можете сделать, - это плакать перед кем бы то ни было.
Ни публика, ни тюремщики этого не понимают; по их мнению, слезы всегда означают слабость или признание вины.