Миссис Грифитс присела на край простой железной кровати, взяла со столика Библию и инстинктивно раскрыла ее на псалмах 3 и 4.
"Господи, как умножились враги мои".
"Когда я взываю, услышь меня, боже правды моей".
И затем про себя, внешне даже спокойно, она прочитала 6, 8, 10, 13, 23, 91 псалмы, а Эста стояла рядом в безмолвном и горестном удивлении.
- О мама, я не могу этому поверить!
Это так ужасно!
Но миссис Грифитс продолжала читать.
Казалось, она наперекор всему сумела укрыться в каком-то тихом пристанище, где хотя бы в эти минуты ничто человеческое, злое и греховное не могло ее настигнуть.
Наконец она совершенно спокойно закрыла книгу и поднялась.
- Теперь мы должны подумать, что написать в телеграмме и кому ее послать. Я хочу сказать, Клайду, конечно... в этот... как его... в Бриджбург, - прибавила она, заглянув в газету, и тут же процитировала из Библии: "Страшный в правосудии, услышь нас, боже".
- Или, может быть, этим двум адвокатам, тут есть их имена.
Я боюсь телеграфировать брату Эйсы, вдруг он ответит Эйсе. ("Ты - оплот мой и сила моя.
На тебя уповаю").
Но, я думаю, Клайду передадут телеграмму, если послать ее на имя судьи или этих адвокатов, как по-твоему?
Нет, пожалуй, пошлем лучше прямо Клайду. ("Он водит меня к водам тихим"). Нужно просто написать, что я прочла о нем в газете, и все же любовь моя с ним, и я верю в него, но он должен сказать мне всю правду и написать, что мы должны делать.
Если ему нужны деньги, надо будет подумать, как их достать ("Он укрепляет душу мою").
И тут, утратив кратковременное внешнее спокойствие, она вновь стала ломать своя большие огрубевшие руки.
- Нет, этого не может быть.
Боже мой, нет?
Ведь он мой сын.
Все мы любим его и верим в него.
Мы должны сказать ему об этом.
Бог освободит его.
Бодрствуй и молись!
Не теряй веры.
Под сенью крыл его обретешь покой душевный...
Она была вне себя и едва сознавала, что говорит.
Эста, стоя рядом, повторяла:
- Да, мама!
Да, конечно!
Я напишу, телеграфирую!
Конечно, ему передадут?
Но в то же время она думала:
"Господи, господи!
Обвинен в убийстве что может быть хуже!
Нет, конечно, это неправда.
Этого не может быть.
Что, если он узнает! (Она думала о муже.) И это - после истории с Расселом.
И после неприятностей, которые были у Клайда в Канзас-Сити...
Бедная мама!
У нее столько горя..."
Немного погодя, стараясь, чтобы их не заметил Эйса, помогавший прибирать в соседней комнате, они обе спустились в зал миссии, где стояла тишина и многочисленные надписи на стенах возвещали милосердие, мудрость и вечную справедливость господа бога. 18
Телеграмма, составленная в вышеописанном духе, была немедленно отправлена на имя Белнепа и Джефсона, и они посоветовали Клайду сейчас же ответить, что у него все в порядке: он имеет прекрасных защитников, не нуждается в денежной помощи, и, пока его защитники не посоветуют, лучше никому из родных не приезжать сюда, поскольку все, что можно для него сделать, уже делается.
В то же время они и сами написали миссис Грифитс, заверяя ее в своем желании помочь Клайду и рекомендуя пока не вмешиваться в ход событий.
Таким образом, опасность появления западных Грифитсов на Востоке была устранена; однако Белнеп и Джефсон отнюдь не возражали бы, чтобы кое-какие сведения о родителях Клайда, об их занятиях, местонахождении, верованиях и привязанности к сыну просочились в газеты, которые упорно подчеркивали, что близкие не проявляют к нему ни малейшего интереса.
Поэтому для адвокатов вышло очень удачно, что телеграмма матери, полученная в Бриджбурге, немедленно была прочитана людьми, которые особенно интересовались этим делом и поспешили по секрету сообщить ее содержание кое-кому из публики и из представителей печати; в результате все семейство в Денвере тотчас было разыскано и проинтервьюировано.
И вскоре во всех западных и восточных газетах появились более или менее полные отчеты о теперешнем положении семьи Клайда, о деятельности его родителей в качестве руководителей миссии, об их крайней набожности, граничащей с фанатизмом, о своеобразии их религиозных верований; говорилось даже о том, что в ранней юности Клайда тоже заставляли ходить вместе со всей семьей по улицам и петь псалмы, - разоблачение, которое почти так же неприятно поразило общество в Ликурге и на Двенадцатом озере, как и самого Клайда.
А миссис Грифитс, честная и глубоко искренняя в своей вере и деятельности, без колебаний сообщала репортерам, которые являлись к ней один за другим, все подробности о миссионерских трудах своих и мужа в Денвере и других местах.
Рассказала она и о том, что ни Клайд, ни остальные дети никогда не знали обычных детских радостей и развлечений.
Однако ее мальчик, в чем бы его теперь не обвиняли, не был дурным по природе своей, и она не верит, что он действительно виновен в таком преступлении.