Тут какое-то несчастное стечение обстоятельств, и он, конечно, объяснит это на суде.
Но если он и совершил что-нибудь безрассудное, во всем виновата несчастная случайность, прервавшая несколько лет назад деятельность миссии в Канзас-Сити и заставившая всю семью переехать в Денвер, так что Клайд был предоставлен самому себе.
И это по ее совету он написал богатому брату ее мужа в Ликург, что и повлекло за собою его переезд туда. Клайд у себя в камере читал эти сообщения, и его мучило жгучее чувство унижения и досады.
Наконец он написал матери о своем неудовольствии: зачем она рассказывает так много о прошлом и об их миссионерской деятельности, ведь она знает, что он никогда не любил этого и терпеть не мог ходить по улицам.
Очень многие смотрят на это совсем иначе, чем она и отец, в частности, его дядя и двоюродный брат и все те богатые люди, с которыми ему довелось познакомиться и которые сумели устроить свою жизнь совсем по-иному и с несравненно большим блеском.
Теперь, говорил он себе, Сондра, конечно, прочтет все это, все, что он надеялся скрыть.
Однако, несмотря ни на что, он невольно думал о матери с нежностью и уважением - так много было в ней силы и искренности, а ее неизменная и непоколебимая любовь к нему глубоко его трогала.
В ответ на его письмо она написала, что ей очень жаль, если она сделала ему больно или оскорбила его чувства.
Но разве не следует всегда говорить правду?
Пути господни ведут к добру, и никакое зло не может, конечно, возникнуть из служения делу господа.
И Клайд не должен просить ее лгать.
Но если он скажет хоть слово, она с радостью попытается достать денег и приедет, чтобы ему помочь... она будет сидеть с ним в камере и думать вместе с ним о его спасении и держать его руки в своих... Но Клайд хорошо знал, что она будет ждать от него правды, неотступно глядя ему прямо в глаза своими ясными голубыми глазами. И потому, подумав, он решил, что ей пока не нужно приезжать.
Сейчас он бы этого не вынес.
Ибо перед ним, подобно огромной базальтовой скале над бурным разгневанным морем, стоял суд, а это означало свирепое нападение Мейсона, на которое он сможет отвечать главным образом небылицами, сочиненными для него Джефсоном и Белнепом.
Хотя он и старался успокоить свою совесть мыслью о том, что в последнюю минуту у него не хватило мужества ударить Роберту, тем не менее рассказать эту новую историю и стоять на своем было для него бесконечно трудной задачей. Это понимали оба адвоката, и поэтому Джефсон все чаще появлялся у двери в камеру Клайда, приветствуя его словами:
- Ну, как сегодня наши делишки?
Как странно выглядели грубые, неряшливые, небрежно сшитые костюмы Джефсона!
И его истрепанная темно-коричневая мягкая шляпа, низко надвинутая на глаза!
И длинные, костлявые узловатые руки, в которых чувствовалась огромная сила!
И холодные, маленькие голубые глаза проницательные, полные хитрости и непреклонной решимости, которую он старался передать Клайду, - и это ему отчасти удавалось!
- Ну, кто еще являлся сегодня?
Проповедники, деревенские девчонки или парни Мейсона?
Он спрашивал так потому, что Клайда все время осаждала самая разнообразная публика, жадная до уголовных сенсаций и скандальных любовных историй; печальная гибель Роберты и существование ее красивой и богатой соперницы не давали покоя любопытным. Приходили мелкие провинциальные адвокаты, врачи, лавочники, сельские евангелисты или пасторы - все народ тупой и неотесанный, друзья и знакомые разных городских чиновников; они появлялись у двери камеры Клайда спозаранку, часто в самые неожиданные минуты, и, осмотрев его любопытными, или злыми, или испуганными глазами, задавали вопросы вроде следующих:
"Молитесь ли вы, брат?
Преклоняете ли колена для молитвы?" (При этом Клайд всегда вспоминал отца и мать.) И далее: "Примирился ли он с богом?
Неужели он и вправду отрицает, что убил Роберту Олден?"
Девицы спрашивали:
"Говорят, вы влюблены? А как ее зовут? А где она сейчас? Расскажите, нам, пожалуйста!
Мы никому не скажем!
Она будет на суде?"
Клайд старался не обращать внимания на такие вопросы или отвечал так двусмысленно, уклончиво и безразлично, как только мог.
Они его раздражали, но ведь и Белнеп и Джефсон постоянно внушали ему, что ради собственной пользы он должен казаться возможно более веселым, бодрым и приветливым.
Потом являлись журналисты и журналистки в сопровождении художников или фотографов, интервьюировали его, снимали и зарисовывали.
Но с этими людьми, по совету Белнепа и Джефсона, он обычно отказывался разговаривать или отвечал только заранее подсказанными ему, заученными фразами.
- Говорите, что хотите, - весело поучал его Джефсон, - лишь бы ничего не сказать.
Не вешайте носа.
И чтобы с лица не сходила улыбка, понятно?
Вы не забываете зубрить свою шпаргалку? (Джефсон снабдил Клайда отпечатанным на машинке длинным списком вопросов, которые наверняка зададут ему на суде; на каждый вопрос он должен будет дать именно такой ответ, какой заготовлен в этой шпаргалке, - или пусть теперь же сочинит и выучит что-нибудь получше.
Все вопросы касались поездки на озеро Большой Выпи, причины, заставившей его купить вторую шляпу, пережитого им душевного перелома: почему, когда, где?) Для вас это
"Отче наш", понимаете?
- А потом он закуривал папиросу, но никогда не предлагал Клайду: чтобы прослыть воздержанным юношей, Клайд не должен был курить здесь.
И после каждого визита Джефсона Клайд некоторое время сам верил, что сумеет вести себя в точности так, как наставлял его адвокат: быстро и уверенно войдет в зал суда, стойко выдержит все взгляды - даже взгляд самого Мейсона, забудет (даже давая показания как свидетель) о своем страхе перед ним, о том, как ужасны все эти известные Мейсону факты, которые он должен объяснить с помощью напечатанных в шпаргалке ответов... забудет Роберту и ее последний крик и душевную боль и муку, вызванную потерей Сондры и всего ее веселого, блестящего мирка.
Но когда вновь наступала ночь или когда приходилось проводить весь долгий день в обществе сухопарого, бородатого Краута или хитрого, изворотливого Сиссела (они вечно околачивались поблизости и часто подходили к двери камеры, чтобы окликнуть его:
"Как живем?" - и завести разговор о городских происшествиях или сыграть в шашки или шахматы), Клайд все больше и больше мрачнел и начинал думать, что в конце концов, пожалуй, у него нет никакой надежды на спасение.
Ведь он совсем одинок, если не считать адвокатов, матери, брата и сестер!
От Сондры, разумеется, ни слова.
Оправившись немного от первого потрясения и ужаса, она теперь несколько иначе думала о Клайде: в конце концов, быть может, он убил Роберту и сделался отверженным, жертвой, только из-за любви к ней.
И все же общество относилось к нему так враждебно, с таким ужасом, что она не отважилась даже думать о том, чтобы написать ему хоть слово.
Ведь он убийца!
И вдобавок эта его жалкая семья! В газетах пишут, что его родители, живущие на Западе, - просто уличные проповедники и сам Клайд мальчиком распевал псалмы на улицах!