Но порою она невольно опять вспоминала о его пылкой, безрассудной и, очевидно, всепожирающей страсти. Как горячо он, должно быть, ее любил, если мог решиться на такое ужасное дело! Быть может, когда-нибудь, много позже, когда об этой истории немного забудут, можно будет как-нибудь осторожно, не подписываясь, ему написать? Пусть он знает, что не совсем забыт, ведь он так горячо ее любил.
Но нет, нет... родители... если они узнают или заподозрят... и общество... и все ее прежние приятели...
Нет! Во всяком случае, не теперь.
Быть может, после, когда он будет освобожден или... или... осужден... она сама не знает.
И все же она очень страдала, каким бы мерзким и отвратительным ни казалось ей ужасное преступление, при помощи которого Клайд хотел ее завоевать.
А Клайд в это время ходил взад и вперед по камере, или смотрел сквозь тяжелые решетки окна на мрачную площадь, или читал и перечитывал газеты, или нервно перелистывал страницы журналов и книг, которые доставлял ему адвокат, или играл в шашки и шахматы, или обедал: Белнеп и Джефсон специально договорились с тюремным начальством (таково было желание дяди Клайда), чтобы его меню состояло из лучших блюд, чем те, что обычно подаются рядовым заключенным.
И все снова и снова - из-за того, что Сондра, по-видимому, была безвозвратно, навсегда потеряна для него - он спрашивал себя, хватит ли у него сил продолжать эту, как ему порой казалось, почти бесполезную борьбу.
Но по временам, среди ночи или перед рассветом, когда вся тюрьма затихала, - сны... призрачные видения того, что больше всего страшило его и лишало последнего мужества... - он вскакивал на ноги, расширенными глазами глядя в одну точку. Сердце его неистово колотилось, холодный пот выступал на лбу и ладонях.
Электрический стул - где-то там, в тюрьме штата - Клайд прежде читал о нем, о том, как умирают на нем люди...
И он начинал ходить взад и вперед и думал, думал... если все пойдет не так, как уверяет Джефсон... если он будет осужден и в новом судебном разбирательстве откажут... тогда... Нельзя ли тогда как-нибудь вырваться из этой тюрьмы и бежать?
Эти старые кирпичные стены...
Какой они толщины?
Может быть, все-таки можно при помощи молотка, камня, чего-нибудь, что могли бы ему принести... хотя бы брат Фрэнк, или сестра Джулия, или Ретерер, или Хегленд... если б только он мог списаться с кем-нибудь из них и уговорить их принести ему что-нибудь подходящее... Если бы добыть пилку, чтобы перепилить решетку!
И потом бежать, бежать, как он должен был бежать тогда, в тех лесах...
Но как?
И куда? 19
Пятнадцатое октября. Хмурые тучи и пронизывающий, почти январский ветер, который сгоняет в кучи опавшие листья, а потом внезапными порывами взметает их, и они кружатся и мечутся туда и сюда, словно летящие птицы.
И, несмотря на предчувствие борьбы и трагедии, охватившее многих, несмотря на возникающий в глубине сознания призрак электрического стула, - какое-то праздничное настроение: фермеры, лесорубы, торговцы сотнями съезжаются в фордах и бьюиках - с женами, дочерьми и сыновьями, даже с младенцами на руках.
Они собрались на площади задолго до открытия суда, а когда приблизился назначенный час, столпились - кто у ворот тюрьмы, в надежде хоть мельком взглянуть на Клайда, кто у ближайшего к тюрьме входа в здание суда: через эти двери должны были провести Клайда, и здесь публика могла увидеть его, а затем и пройти в зал суда.
Голуби невесело бродят по карнизам и по краю крыши старинного здания.
Мейсона окружают его приближенные - Бэртон Бэрлей, Эрл Ньюком, Зилла Саундерс и молодой, недавно окончивший курс обучения юрист по фамилии Мэниго: они помогают ему приводить в порядок материалы следствия и давать наставления и инструкции различным свидетелям, уже собравшимся в приемной прокурора, чье имя стало в эти дни известно всей стране.
А на улице, около суда, крики разносчиков:
"Вот орехи!",
"Сосиски!
Горячие сосиски!",
"Покупайте историю Клайда Грифитса со всеми письмами Роберты Олден!
Только двадцать пять центов!" (Один приятель Бэртона Бэрлея выкрал копии писем Роберты из канцелярии Мейсона и продал их издателю бульварных романов в Бингхэмптоне, а тот немедленно выпустил их отдельной брошюркой вместе с описанием "страшного преступления" и с портретами Роберты и Клайда).
А в это время в тюремной приемной сидят Элвин Белнеп и Рубен Джефсон и с ними Клайд, облаченный в тот самый костюм, который он пытался навсегда схоронить в водах Двенадцатого озера.
При этом на Клайде новый галстук, новая сорочка и новые башмаки, - все для того, чтобы он предстал на суде в своем лучшем виде, таким, каким он был в Ликурге.
Рядом Джефсон - длинный и тощий и, по обыкновению, одетый кое-как, но с той железной силой, сквозящей в каждой черточке лица, в каждом движении, в каждом взгляде, которая всегда так поражала Клайда.
Белнеп наряден, как первый франт из Олбани; на него падает вся тяжесть предварительного изложения дела на суде и участия в перекрестном допросе свидетелей.
- Смотрите, ничего не пугайтесь и не подавайте виду, что нервничаете, что бы там ни стали говорить и делать на суде, слышите, Клайд? - заговорил он.
- Мы будем с вами все время, с начала до конца.
Вы будете сидеть между нами.
Улыбайтесь или делайте равнодушное лицо, но только не сидите с испуганным видом. Однако не нужно быть и слишком развязным и веселым, а то они решат, что вы относитесь ко всему этому несерьезно.
Понимаете, вы все время должны выглядеть приятным, симпатичным юношей и держаться как подобает джентльмену.
И ни в коем случае не пугайтесь - это может очень повредить и вам и нам.
Ведь вы не виноваты, значит, у вас нет никаких причин бояться, хотя вы, конечно, должны быть огорчены случившимся.
Я уверен, что вы прекрасно все это осознали.
- Да, сэр, я вас понимаю, - ответил Клайд.
- Я все сделаю, как вы говорите.
И потом - я ведь не ударял ее нарочно, это чистая правда, чего же мне бояться?
И он взглянул на Джефсона, на которого по чисто психологическим причинам полагался больше, чем на Белнепа.
В самом деле: сказанные им сейчас слова были точным повторением того, что твердил ему Джефсон два месяца подряд.
И сейчас, поймав его взгляд, Джефсон придвинулся ближе и, в упор глядя на Клайда своими сверлящими, но в то же время ободряющими голубыми глазами, начал:
- Вы не виновны!
Вы не виновны, Клайд, ясно?
Вы теперь вполне это понимаете и должны все время верить в это и помнить об этом, потому что так оно и есть.
У вас не было намерения ударить ее, слышите?
Вы клянетесь в этом.