Вскоре после того, как обвиняемый пришел на фабрику, его ознакомили с указанным правилом.
Но удержало ли это его?
Удержали ли его хоть в какой-то мере покровительство и внимание, столь недавно оказанные ему дядей?
Ничуть не бывало!
Обман!
С самого начала - обман!
Обольщение - вот его цель!
Тайное, преднамеренное, безнравственное и беззаконное, недопустимое и осуждаемое обществом сожительство вне священных, облагораживающих уз брака.
Такова была его цель, джентльмены!
Но знал ли хоть кто-нибудь в Ликурге или где бы то ни было, что его и Роберту Олден связывали подобные отношения?
Ни одна душа! _Ни одна душа_, насколько я мог установить, не имела даже отдаленного представления об этой связи, пока девушка не погибла.
Ни одна душа!
Подумать только!
Господа присяжные! - Тут в голосе Мейсона послышалось чуть ли не благоговение.
- Роберта Олден любила подсудимого всеми силами своей души.
Она любила его той любовью, что составляет высшую тайну человеческого разума и человеческого сердца и в своей силе и в своей слабости способна презреть страх стыда и даже небесной кары.
Это была девушка чистосердечная, скромная, добрая и преданная, девушка страстная и любящая.
И она любила, как может любить только благородная, доверчивая и самоотверженная душа.
И так любя, она в конце концов отдала ему все, что может отдать женщина любимому человеку.
Друзья мои, это случалось миллионы раз в нашем мире, и это случится еще миллионы раз в грядущие дни.
Это не ново - и никогда не устареет.
Но в январе или феврале эта девушка, которая ныне покоится в могиле, вынуждена была прийти к подсудимому Клайду Грифитсу и сказать ему, что она должна стать матерью.
Мы докажем вам, что и тогда и позже она умоляла его уехать с нею и обвенчаться.
Но исполнил ли он ее просьбу?
Собирался ли исполнить?
О нет!
Ибо к этому времени в мечтах и чувствах Клайда Грифитса произошла перемена.
Он успел узнать, что имя _Грифитс_ в Ликурге открывает доступ в самый избранный круг и что тот, кто был ничтожеством в Канзас-Сити или в Чикаго, здесь - видная особа и может завязывать знакомства с богатыми и образованными девушками, вращающимися в сферах, бесконечно далеких от той среды, к которой принадлежала Роберта Олден.
Более того: он нашел девушку, которая совершенно пленила его своей красотой, богатством, положением в обществе, - рядом с нею скромная фабричная работница, дочь фермера, в своей убогой одинокой каморке, где он сам ее поселил, казалась, конечно, жалкой! Она была достаточно хороша для любовной интрижки, но не для брака.
И он не пожелал на ней жениться.
Мейсон умолк на мгновение, потом продолжал:
- Однако я не мог найти ни малейшей перемены в жизни Клайда Грифитса, и его страсть к светским развлечениям ничуть не уменьшилась.
Напротив, с января месяца и до пятого июля и даже после, - да, даже после того, как она принуждена была в конце концов сказать ему, что, если он не увезет ее и не женится на ней, она обратится к чувству справедливости тех, кто знал и ее и Клайда, и даже после того, как она, холодная и безжизненная, обрела вечный покой на дне озера Большой Выпи, - он только и знал, что танцы, пикники, автомобильные экскурсии, званые обеды, увеселительные прогулки на Двенадцатое озеро, на Медвежье озеро... По-видимому, ему и в голову не приходило, что положение, в котором оказалась мисс Олден перед богом и людьми, обязывает его как-то изменить свое поведение.
Мейсон замолчал и посмотрел в сторону Белнепа и Джефсона, а они, не слишком расстроенные или озабоченные, только улыбнулись - сперва ему, а затем и друг другу; но Клайд, напуганный гневной страстностью этой речи, с тревогой думал о том, сколько в ней преувеличений и несправедливостей.
Мейсон прервал его размышления.
- Итак, джентльмены, - вновь заговорил он, - как я уже сказал, Роберта Олден стала настаивать, чтобы Клайд Грифитс на ней женился.
И он ей это обещал.
Однако вы увидите - это явствует из всех имеющихся данных, - что он отнюдь не собирался выполнить свое обещание.
Наоборот, когда ее положение стало таким, что он не мог дольше выносить ее жалоб и мириться с опасностью, которую, бесспорно, представляло для него ее пребывание в Ликурге, он убедил ее уехать домой, к родителям, очевидно, под тем предлогом, что ей следует сшить себе кое-что из одежды к тому времени, как он приедет за ней и увезет ее в какой-нибудь отдаленный город, где их никто не знает и где она уже в качестве его жены сможет достойно дать жизнь их ребенку.
Судя по ее письмам к нему - я вам их покажу, - он должен был приехать за ней через три недели после ее отъезда домой, в Бильц.
Но приехал ли он, как обещал?
Нет, он этого не сделал.
В конце концов - и лишь потому, что другого выхода не было, - он позволил ей приехать к нему шестого июля, ровно за два дня до ее смерти.
Не прежде, чем... но об этом после!
Тем временем в период между пятым июня и шестым июля он оставил ее тосковать на этой маленькой, заброшенной ферме неподалеку от Бильца, в округе Маймико, где она с помощью соседок шила себе кое-какие платья, которые даже теперь не смела назвать своим приданым.
Она подозревала, что он бросит ее, и боялась этого.
И вот ежедневно, а иногда и дважды в день она пишет ему, делится своими страхами и умоляет его письмом или хоть словом подтвердить, что он действительно приедет и увезет ее.
Но что же, исполнил он ее просьбу?
Ни одного письма. Ни одного!
О нет, джентльмены, нет!