Потом, поскольку все газеты замалчивали ее настоящее имя, стало ясно, что ей не угрожает публичный скандал, и тогда он позволил себе говорить о ней несколько свободнее.
Но здесь, на суде, он снова стал осторожен и замкнут.
- Ну, это трудно объяснить...
По-моему, она красавица, гораздо красивее Роберты. Но не только в этом дело. Она совсем не такая, как все, кого я знал раньше... гораздо самостоятельнее... и все с таким вниманием относились ко всему, что она делала и говорила.
Мне кажется, она знает гораздо больше, чем все мои прежние знакомые.
И она ужасно хорошо одевается и очень богата, и принадлежит к лучшему обществу, и газеты часто пишут о ней и помещают ее портреты.
Когда я ее не видел, я каждый день читал о ней в газетах, и мне казалось, что она все время со мной.
И потом, она очень смелая, не такая простая и доверчивая, как мисс Олден... сперва я даже не мог поверить, что она стала мною интересоваться.
А под конец я больше ни о ком и ни о чем не мог думать, и о Роберте тоже.
Я просто не мог, - ведь мисс Х все время была передо мной.
- Да, на мой взгляд, вы поистине были влюблены, прямо загипнотизированы, - ввернул Джефсон в виде обобщения, уголком глаза наблюдая за присяжными.
- Типичная картина помешательства от любви, яснее, по-моему, некуда.
Но и публика и присяжные выслушали его замечание с неподвижными, каменными лицами.
И сразу после этого пришлось окунуться в быстрые, мутные воды предполагаемого злостного умысла, ибо все остальное было лишь вступлением.
- Итак, Клайд, что же случилось потом?
Расскажите нам подробно все, что помните.
Ничего не смягчайте, не старайтесь казаться ни лучше, ни хуже, чем вы были на самом деле.
Она мертва - и вы тоже умрете, если эти двенадцать джентльменов под конец придут к такому решению. (От этих слов точно ледяной холод пронизал и Клайда и всех, кто находился в зале суда.) Но ради вашего же душевного спокойствия вам лучше говорить правду. (Тут Джефсон подумал о Мейсоне: пусть попробует отбить такой удар!)
- Да, сэр, - просто сказал Клайд.
- Стало быть, она попала в беду, и вы не сумели ей помочь.
Ну, а потом?
Что вы тогда сделали?
Как поступили? Да, кстати, какое жалованье вы получали в то время?
- Двадцать пять долларов в неделю, - признался Клайд.
- Других источников дохода не имели?
- Простите, я не понял.
- Были у вас тогда какие-либо другие источники откуда вы могли бы так или иначе достать денег?
- Нет, сэр.
- Сколько вам стоила комната?
- Семь долларов в неделю.
- А стол?
- Долларов пять-шесть.
- Были еще какие-нибудь расходы?
- Да, сэр: на одежду и на стирку.
- Должно быть, вам приходилось также участвовать в расходах, связанных со всякими светскими развлечениями?
- Протестую, это наводящий вопрос! - выкрикнул Мейсон.
- Протест принят, - заявил судья Оберуолцер.
- Можете вы припомнить еще какие-нибудь расходы?
- Да, на трамвай, на поездки по железной дороге.
И потом - я должен был вносить свою долю, когда участвовал во всяких развлечениях.
- Вот именно! - в ярости крикнул Мейсон.
- Я считаю, что хватит вам подсказывать этому попугаю!
- А я считаю, что почтеннейшему прокурору незачем путаться не в свое дело, - фыркнул Джефсон, отбиваясь и за себя и за Клайда.
Ему хотелось сломить страх Клайда перед Мейсоном.
- Я допрашиваю подсудимого, а что касается попугаев, то мы за последнее время видели их тут сколько угодно, и натасканы они были, как самые отъявленные школьные зубрилы.
- Это злостная клевета! - завопил Мейсон.
- Я протестую и требую извинения!
- Ваша честь, извинение должно быть принесено мне и моему подзащитному, и оно будет быстро получено, если только ваша честь соизволит объявить перерыв на несколько минут. - И, решительно подступив к Мейсону, Джефсон прибавил: - Я сумею добиться извинения и без помощи суда.
Мейсон сжал кулаки, готовясь отразить нападение. Блюстители порядка в зале суда, стенографисты, газетчики и даже клерк поспешно окружили обоих юристов и схватили их за руки, пока судья Оберуолцер неистово стучал по столу своим молотком.
- Джентльмены!