И я сейчас сказал правду.
- И вы клянетесь на Библии, что пережили душевный перелом, так?
- Да, сэр.
- Что мисс Олден была очень печальна и поэтому в вашей душе произошел этот перелом?
- Да, сэр.
Так оно и было.
- Вот что, Грифитс: когда она жила на отцовской ферме и ждала вас, она писала вам вот эти письма, так?
- Да, сэр.
- В среднем вы получали через день по письму, так?
- Да, сэр.
- И вы знали, что она там одинока и несчастна, так?
- Да, сэр... но я у же "объяснил...
- Ах, вы объяснили!
Вы хотите сказать, что за вас это объяснили ваши адвокаты!
Может быть, они не натаскивали вас в тюрьме изо дня в день? Не обучали, как вы должны отвечать, когда придет время?
- Нет, сэр, не обучали! - с вызовом ответил Клайд, поймав в эту минуту взгляд Джефсона.
- Так почему же, когда я спросил вас на Медвежьем озере, каким образом погибла Роберта Олден, вы сразу не сказали мне правду и не избавили всех нас от этих неприятностей, подозрений и расследований?
Вам не кажется, что тогда люди выслушали бы вас доброжелательнее и скорее поверили бы вам, чем теперь, после того как вы целых пять месяцев обдумывали каждое слово с помощью двух адвокатов?
- Я ничего не обдумывал с помощью адвокатов, - упорствовал Клайд, продолжая глядеть на Джефсона, который старался поддержать его всей силой своей воли.
- Я только что объяснил, почему я так поступал.
- Вы объяснили!
Вы объяснили! - заорал Мейсон. Его выводило из себя сознание, что эти фальшивые объяснения для Клайда - надежный щит, ограда, за которой он всегда может укрыться, стоит только его прижать покрепче... Гаденыш!
И, весь дрожа от еле сдерживаемой ярости, Мейсон продолжал: - Ну, а до вашей поездки, пока она писала вам эти письма, вы тоже думали, что они печальные, или нет?
- Конечно, сэр.
То есть... - Клайд неосторожно запнулся. - Некоторые места, во всяком случае.
- Ах, вот что! Уже только некоторые места.
Мне кажется, вы только сейчас сказали, что считаете ее письма печальными.
- Да, я так считаю.
- И прежде так считали?
- Да, сэр, считал.
И Клайд беспокойно посмотрел в сторону Джефсона, чей неотступный взгляд пронизывал его, словно луч прожектора.
- Вы помните, что она вам писала...
- Мейсон взял одно из писем, развернул и стал читать:
"Клайд, милый, я, наверно, умру, если ты не приедешь.
Я так одинока.
Я прямо с ума схожу.
Мне так хотелось бы уехать, и никогда не возвращаться, и больше не надоедать тебе.
Но если бы ты только звонил мне по телефону, хотя бы через день, раз не хочешь писать!
А мне ты так нужен, так нужно услышать ободряющее слово!" - Голос Мейсона звучал мягко и грустно.
Он говорил, и чуть ли не осязаемые волны сострадания охватывали не только его, но всех и каждого в высоком и узком зале суда.
- Вам эти строки кажутся хоть немного печальными?
- Да, сэр, кажутся.
- И тогда казались?
- Да, сэр, казались.
- Вы знали, что они искренни, да?
- Да, сэр.
Знал.
- Почему же хоть капля той жалости, которая, по вашим словам, столь глубоко потрясла вас посреди озера Большой Выпи, не заставила вас у себя в Ликурге, в доме миссис Пейтон, снять телефонную трубку и успокоить одинокую девушку хотя бы одним словом о том, что вы приедете?
Потому ли, что ваша жалость к ней была тогда не так велика, как позднее, когда она написала вам угрожающее письмо?
Или потому, что вы замыслили преступление и опасались, как бы частые телефонные разговоры с нею не привлекли чьего-либо внимания?