Почему он так заторопился к этой таинственной мисс X, кто бы она ни была?
Нет, конечно, конечно, ее не заставят поверить наперекор глубокому ее убеждению, что ее старший сын, самый беспокойный, но и самый честолюбивый и самый многообещающий из всех ее детей, повинен в таком преступлении!
Нет!
Она не сомневается в нем даже теперь.
Велико милосердие бога живого - и не совершит ли мать зла, поверив злу о чаде своем, как бы ужасны ни казались его заблуждения?
Пока любопытные и докучливые посетители не заставили ее переехать, бросить миссию, сколько раз останавливалась она посреди какой-нибудь жалкой комнатушки, прервав уборку, и застывала в тишине, не опасаясь соглядатаев... Она стояла, закинув голову, сомкнув веки, черты ее энергичного смуглого лица были некрасивы, но дышали суровой прямотой и искренним убеждением - облик, выхваченный из далеких библейских времен, в мире, постаревшем на шесть тысячелетий, - и ревностно устремляла все мысли к воображаемому престолу, на котором, представлялось ей, восседал во плоти живой гигантский дух ее живого бога-творца.
И она молилась по четверти часа, по получасу, чтобы он даровал ей силу и понимание и открыл ей, виновен ли или невинен ее сын. Если невинен, да будет снято с него и с нее и со всех, кто дорог им обоим, бремя жгучих страданий; если же виновен, да вразумит ее господь, что делать, как перенести такое горе, а Клайда - как навеки омыть свою душу от совершенного им ужасного греха, как - если это возможно - вновь очиститься перед всевышним.
- Ты всемогущ, господи, и ты един, и нет для тебя невозможного. В твоем благоволении вся жизнь. Будь милосерд, господи!
Если грехи его как пурпур, убели их как снег, и если они как кровь, убели их как руно.
Но и в те минуты, когда она молилась, она обладала мудростью Евы в отношении к дочерям Евы.
А что же девушка, которую будто бы убил Клайд?
Разве она не согрешила тоже?
И разве не была она старше Клайда?
Так писали в газетах.
Внимательно, строчку за строчкой читая письма Роберты, она была глубоко тронута ими, всей душой скорбела о несчастье, постигшем Олденов.
И все же, как мать и как женщина, наделенная извечной мудростью Евы, она понимала, что Роберта сама согласилась на грех, что в ней таился соблазн, который способствовал слабости и падению Клайда.
Стойкая, добродетельная девушка никогда бы не согласилась - не могла бы согласиться.
Сколько признаний в таком же прегрешении выслушала она в миссии и на уличных молитвенных собраниях!
Разве не может быть сказано в защиту ее сына, как в начале бытия, в садах Эдема: "Жена соблазнила меня"?
Поистине так... а потому...
"Ибо вовек милость его", - процитировала она.
И если господне милосердие безгранично, неужели менее милосердной может быть к Клайду она, мать?
"Если вы будете иметь веру с горчичное зерно..." - снова процитировала она про себя и затем обратилась к неотвязным, ворвавшимся к ней репортерам:
- Правда ли, что мой сын ее убил?
Вот в чем вопрос.
Одно лишь это имеет значение в глазах создателя. - И она посмотрела на бесчувственных, видавших виды молодых газетчиков, как человек, убежденный в том, что бог просветит их.
И даже на них произвели впечатление ее глубокая искренность и вера.
- Признали его присяжные виновным или невиновным, - это суета в глазах того, кто держит звезды в руке своей.
Присяжные - только люди, и решение их - мирское, человеческое.
Я читала речь защитника.
Мой сын сам говорил мне в письмах, что не виновен.
Я верю своему сыну.
Я убеждена, что он невинен.
А Эйса почти все это время молчал, забившись в дальний угол комнаты.
Ему не хватало знания жизни, он понятия не имел о властной и неумолимой силе страстей, а потому не способен был уловить и осмыслить даже десятой доли случившегося.
Он никогда не понимал Клайда, его неудовлетворенности, его пылкого воображения, сказал он, и потому предпочитает не обсуждать его поступки.
- Но я никогда не оправдывала Клайда в его грехе против Роберты Олден, - продолжала миссис Грифитс.
- Он поступил дурно, однако и она тоже поступила дурно, ибо не противилась ему.
Нельзя мириться с грехом, кто бы его ни совершил.
Душа моя полна сочувствия и любви к ее несчастным родителям, чьи исстрадавшиеся сердца обливаются кровью. И, однако, нельзя упускать из виду, что в грехе повинны оба - не один мой сын. Люди должны знать это и сообразно с этим судить.
Я вовсе не хочу его оправдывать, повторила она.
- Ему следовало лучше помнить все, чему его учили с детства.
- И тут ее губы сжались скорбно и укоризненно.
- Но я читала и ее письма.
И я знаю: если бы не они, прокурор не мог бы обвинить моего сына.
Он воспользовался ими, чтобы повлиять на чувства присяжных.
- Она поднялась, словно сжигаемая мучительным огнем, и воскликнула в прекрасном порыве: - Но он мой сын!
Он только что выслушал свой приговор.
И я, мать, должна думать о том, чтобы ему помочь, как бы я ни относилась к его прегрешению.
- Она стиснула руки, и даже репортеры были тронуты ее горем.