Читает он ее?
И Клайд, которого один из тюремных надзирателей давно уже снабдил Библией, поспешил успокоить мать: да, есть, и он читает.
А теперь она должна идти, нужно повидать адвокатов, затем отправить первую корреспонденцию, а потом она придет опять.
Не успевает она, однако, выйти на улицу, как ее окружают репортеры и засыпают вопросами о цели и смысле ее приезда.
Верит ли она в невиновность сына?
Считает ли, что процесс велся справедливо и беспристрастно?
Почему она до сих пор не приезжала?
И миссис Грифитс с обычной своей прямотой, серьезностью и материнской задушевностью отвечает на все вопросы, объясняет, почему приехала теперь и почему не приезжала раньше.
Но раз уж она приехала, то так скоро не уедет.
Господь укажет ей способ спасти жизнь сына, в невиновности которого она не сомневается.
Может быть, и они попросят господа помочь ей?
Может быть, помолятся за успех ее дела?
И репортеры, тронутые и взволнованные, наперебой обещают ей помолиться, а потом описывают ее миллионам читателей такою, какой она была в ту минуту средних лет, некрасивая, исполненная решимости и религиозного рвения, искренняя, серьезная и непоколебимо уверенная в невиновности своего сына.
Однако, когда это доходит до ликургских Грифитсов, они вне себя: ее приезд - еще новая неприятность!
А Клайд в своей камере тоже читает газеты, правда, с некоторым опозданием, и хотя он болезненно воспринимает вульгарную огласку, которой подвергается теперь все, так или иначе связанное с ним, сознание, что мать здесь, близко, умиротворяет его, а немного спустя ему становится даже приятно.
Ведь это же его мать, каковы бы ни были ее слабости и промахи!
И она приехала, чтобы ему помочь.
Пусть там думают, что хотят.
Мать одна не оставила, не изменила, когда на него легла тень смерти.
И разве не заслуживает всяческих похвал неожиданная находчивость, которую она проявила, связавшись с денверской газетой?
Раньше она не казалась способной на такие поступки.
Кто знает, быть может, несмотря на горькую свою нищету, она сумеет разрешить проблему вторичного суда и спасти ему жизнь?!
Кто знает?!
А ведь как преступно равнодушен он бывал к ней подчас, как много, как глубоко он виноват перед нею!
А она все-таки поспешила к нему, мучится за него, и страдает, и любит, и ради его же блага собирается описывать для какой-то провинциальной газеты подробности его осуждения.
Ее поношенное пальто и старомодная шляпка, ее широкое неподвижное лицо, неуклюжие, угловатые манеры уже не вызывали у него раздражения и стыда, как еще совсем недавно.
Ведь это его мать, и она любит его, верит ему и борется за его спасение.
Зато Белнепа и Джефсона первая встреча с ней несколько обескуражила.
Почему-то они не ожидали увидеть нечто до такой степени провинциальное и непросвещенное, хотя и столь уверенное в своей правоте.
Эти тупоносые башмаки без каблуков.
Эта невероятная шляпа.
Это старое коричневое пальто.
Но прошло несколько минут, и даже их заворожила серьезная простота ее речи, и сила ее веры и материнской любви, и прямой, вопрошающий взгляд ее чистых голубых глаз, в которых читалось непоколебимое убеждение и готовность жертвовать всем без оглядок и оговорок.
Верят ли они сами в то, что ее сын не виновен?
Это ей нужно знать прежде всего.
Или же втайне они считают его виновным?
Все эти противоречивые показания замучили ее.
Господь возложил тяжелый крест на плечи ее и ее близких.
Но да святится имя его!
И оба адвоката, видя и чувствуя ее великую тревогу, поспешили заверить ее, что не сомневаются в невиновности Клайда.
Если его казнят за преступление, которого он не совершал, это будет страшная карикатура на правосудие.
И все же обоих во время этой беседы смущала мысль о материальной стороне дела, так как из ее рассказа о том, каким способом она приехала в Бриджбург, явствовало, что у нее ничего нет.
Апелляция же, несомненно, должна стоить тысячи две, если не больше.
Целый час они толковали с ней, перечисляя все статьи расхода - составление выписок, снятие копий, необходимые командировки, а миссис Грифитс только повторяла, что не знает, как быть.
Потом вдруг, несколько неожиданно для своих собеседников, но с трогательной и волнующей силой она воскликнула:
- Господь не оставит меня!
Я знаю.
Он явил мне свою волю.
Это его голос повелел мне обратиться в денверскую газету.
И здесь я тоже положусь на него, и он меня направит.