Но Белнеп и Джефсон только переглядываются с недоверием и недоумением безбожников.
Так верить!
Да она одержимая!
Или просто религиозная фанатичка.
Но Джефсона вдруг осеняет идея.
Религиозное чувство у публики фактор, с которым приходится считаться, и такая исступленная вера всегда встретит отклик.
Предположим, что ликургские Грифитсы будут упорствовать что ж, тогда, раз уж она здесь, существуют ведь церкви и немалое количество верующих.
Так нельзя ли использовать этот темперамент и эту силу веры для воздействия на те самые слои, которые до сих пор особенно решительно осуждали Клайда и способствовали вынесению сурового приговора, - вызвать в них сочувствие и добыть от них необходимые средства?
Скорбящая мать!
Ее вера в сына!
Скорей за работу!
Публичная лекция, столько-то за вход, и с лекторской эстрады мать, потрясенная своим явным для всех горем, попытается убедить враждебно настроенных слушателей в том, что дело ее сына - правое дело, и попробует добиться не только сочувствия, но и тех двух тысяч долларов, без которых нечего и думать о подаче апелляции.
И вот Джефсон посвящает ее в свой план и предлагает набросать текст лекции, используя материалы защиты, - все те данные, которые проливают истинный свет на дело ее сына, - а она вольна расположить и преподнести это публике по-своему.
И у нее уже загораются глаза и смуглые щеки заливает краска: она согласна.
Она попытается.
Она обязана попытаться.
Ибо разве это не господня длань протянулась к ней и не божий глас прозвучал в час беспросветного страдания?
На следующее утро Клайда привели в суд, чтобы объявить ему приговор, и миссис Грифитс с карандашом и блокнотом в руке заняла место рядом с ним, готовясь делать репортерские заметки об этой нестерпимо тягостной для нее сцены, происходящей на глазах у толпы, которая с любопытством ее разглядывала.
Его родная мать!
В роли репортера!
В том, как они сидят рядом, во всей этой сцене есть что-то чрезмерно нелепое, бессердечное, даже противоестественное.
И подумать только, что ликургские Грифитсы приходятся им ближайшей родней!
Но Клайда ее присутствие ободряет и поддерживает.
Ведь вчера вечером она снова побывала в тюрьме и рассказала ему о своем плане.
Сейчас же после объявления приговора - каков бы он ни был - она примется за дело.
И когда настает наконец этот самый страшный миг его жизни, он поднимается, почти машинально, и слушает монотонный голос судьи Оберуолцера, который излагает вкратце сущность обвинения и основные моменты процесса - по его мнению, вполне справедливого и беспристрастного. За этим следует обычный вопрос:
- Можете ли вы привести соображения, в силу которых объявление вам смертного приговора сейчас было бы противозаконно? В ответ на это Клайд, к удивлению матери и всех присутствующих, кроме Джефсона, по чьему совету и подсказке он действует, твердым и ясным голосом произносит:
- Я не виновен в том преступлении, о котором говорится в обвинительном акте.
Я не убивал Роберту Олден и потому считаю, что не заслужил такого приговора.
И устремляет в пространство невидящий взгляд, уловив только выражение восторга и любви в обращенных к нему глазах матери.
Вот он, ее сын, высказался перед всеми этими людьми в роковую для него минуту.
И, что бы ни почудилось ей там, в тюрьме, сказанное здесь не может не быть правдой.
А значит, он не виновен.
Не виновен.
Не виновен.
Да славится имя всевышнего!
И она тут же решает особенно подчеркнуть это в своем сообщении (пусть все газеты напечатают его) и в своей лекции тоже.
Между тем Оберуолцер без тени удивления или замешательства продолжал:
- Имеете ли вы еще что-нибудь сказать?
- Нет, - после минутного колебания отвечал Клайд.
- Клайд Грифитс! - торжественно заключил тогда Оберуолцер. - Суд постановляет, что вы, Клайд Грифитс, виновны в преднамеренном убийстве некоей Роберты Олден, и настоящим приговаривает вас к смертной казни; суд далее определяет, что не позднее десяти дней после данного судебного заседания шериф округа Катараки передаст вас при должным образом засвидетельствованной копии решения суда начальнику и особоуполномоченному тюрьмы штата Нью-Йорк в Оберне, в каковой тюрьме вы будете содержаться в одиночном заключении до недели, начинающейся в понедельник 28 января 19.. года, после чего в один из дней указанной недели начальник и особоуполномоченный тюрьмы штата Нью-Йорк в Оберне предаст вас, Клайда Грифитса, казни в соответствии с законами и предписаниями, действующими в штате Нью-Йорк.
И как только приговор дочитан до конца, миссис Грифитс улыбается Клайду, и он отвечает ей улыбкой.
Потому что, когда он здесь, - _здесь_ во всеуслышание заявил, что не виновен, она воспрянула духом, невзирая на приговор.
Он в самом деле не виновен - иначе быть не может, раз он здесь сказал об этом.
А Клайд, видя ее улыбку, говорит себе: да, мать в него верит.
Ее веры не поколебало все это нагромождение улик.
А эта вера, даже если она покоилась на ошибке, так ободряла его, так была ему нужна.
Теперь ему и самому казалось: то, что он сказал, - правда.
Ведь он не ударил Роберту.
Это-то правда.