- А, дьявол!
И чего они там, на кухне, ни черта не могут выдумать, кроме холодных бобов, жареной картошки и кофе?
- Ну, уж и кофе нынче!
Вот когда я сидел в тюрьме в Буффало...
- Ладно, ладно, заткнись! - крикнули из другого угла.
- Слыхали мы уже про тюрьму в Буффало и про тамошнюю шикарную жратву.
Что-то не видать, чтоб ты здесь страдал отсутствием аппетита.
- Нет, правда, - продолжал первый голос, - даже вспомнить и то приятно.
По крайней мере сейчас так кажется.
- Ох, Раферти, будет тебе! - крикнул еще кто-то.
А Раферти все не унимался:
- Вот теперь немножко отдохну после ужина, а потом скажу шоферу, чтоб подавал машину, - поеду прокатиться.
Приятный вечерок сегодня.
Послышался новый, хриплый голос:
- А, пошел ты со своими бреднями!
Вот я бы жизнь отдал, лишь бы курнуть.
А потом перекинуться в картишки.
"Неужели они тут играют в карты?" - подумал Клайд.
- Пожалуй, Розенстайн теперь играть не будет, после того как продулся.
- Ты уверен?
- Это, очевидно, отвечал Розенстайн.
Из камеры слева от Клайда чуть слышно, но отчетливо окликнули проходившего тюремщика:
- Эй!
Из Олбани все ни слова?
- Ни слова, Герман.
- И писем тоже нет?
- И писем нет.
В вопросах звучали тревога, напряжение, тоска. Потом все стихло.
Минуту спустя донесся голос из дальнего угла, полный невыразимого, предельного отчаяния, точно голос из последнего круга ада:
- Боже мой!
Боже мой!
Другой откликнулся с верхнего яруса:
- Ах ты, черт!
Опять этот фермер начинает!
Я не выдержу.
Надзиратель!
Дайте вы ему там чего-нибудь принять, ради бога.
И снова голос из последнего круга:
- Боже мой!
Боже мой!
Клайд вскочил, судорожно сцепив руки.
Нервы у него были натянуты, как струна, готовая лопнуть.
Убийца!
А теперь сам, должно быть, ждет смерти.
И оплакивает свою скорбную участь, такую же, как и у него, Клайда.
Стонет как часто и он в Бридж бурте стонал, только про себя, не вслух.
Плачет!
Господи!
А ведь он не один здесь такой, наверно!
И вот это предстоит изо дня в день, из ночи в ночь, пока, быть может... кто знает... если только не...