Ни рукопожатие, ни поцелуй, ни ласковое прикосновение, ни слово любви не могли укрыться от этого стража.
И когда для одного из заключенных наступал роковой час, все остальные угрюмые и добродушные, чувствительные и толстокожие - если не по чьей-то злой воле, то в силу обстоятельств должны были наблюдать все заключительные приготовления: перевод осужденного в одну из камер старого Дома, последнюю скорбную встречу с матерью, сыном, дочерью, отцом.
И никто из занимавшихся планировкой здания и установлением порядков в нем не подумал, на какие ненужные, неоправданные мучения они обрекали тех, кому приходилось отсиживать здесь долгие месяцы в ожидании решений высшего апелляционного суда.
Первое время, разумеется, Клайд ничего этого не замечал.
В свой первый день в обернской тюрьме он только пригубил горькую чашу.
А назавтра, к облегчению или усугублению его страданий, приехала мать.
Не получив разрешения сопровождать его, она задержалась, чтобы еще раз посовещаться с Белнепом и Джефсоном и написать подробный отчет о своих впечатлениях, связанных с отъездом сына. (Сколько жгучей боли таилось в этих впечатлениях!) И как ни заботила ее необходимость подыскать комнату поближе к тюрьме, все же по приезде она сразу поспешила в тюремную канцелярию, предъявила распоряжение судьи Оберуолцера, а также письменное ходатайство Белнепа и Джефсона о том, чтобы ей дали свидание с Клайдом, и ей тотчас разрешили повидать сына, да не в старом Доме смерти, а совсем в другом помещении.
Дело в том, что начальник тюрьмы читал о ее энергичной деятельности в защиту сына, и ему самому интересно было взглянуть и на нее и на Клайда.
Но неожиданная и разительная перемена во внешности Клайда потрясла ее, и она не вдруг нашлась что сказать при виде его бледных, запавших щек, его ввалившихся, лихорадочно блестящих глаз.
Эта коротко остриженная голова!
Эта полосатая куртка!
И этот жуткий Дом с железными дверьми и тяжелыми запорами, и длинные переходы с охраной в тюремной форме на каждом углу...
На мгновение она вздрогнула, пошатнулась и едва не лишилась чувств, хотя ей не раз случалось бывать в тюрьмах, больших и малых - в Канзас-Сити, Чикаго, Денвере; она ходила туда разъяснять слово божие и поучать и предлагать свои услуги тем, кому они могли пригодиться.
Но это... это!
Сын, родной сын!
Ее сильная, широкая грудь вздымалась и опускалась.
Она взглянула еще - и отвернулась, чтобы хоть на миг скрыть лицо.
Губы и подбородок ее дрожали.
Она стала рыться в сумочке, отыскивая носовой платок, и в то же время повторяла вполголоса:
- Господи, за что ты покинул меня?
Но в ту же минуту в ее сознании возникла мысль: нет, нет, сын не должен видеть ее такой!
Так нельзя, так никуда не годится, ее слезы только расстроят его.
Но даже ее сильной воли не хватило, чтобы сразу переломить себя, и она продолжала тихо плакать.
Видя это, Клайд позабыл о своем решении держать себя в руках и найти для матери какие-то слова утешения и ободрения и бессвязно залепетал:
- Ну, ну, мама, не надо.
Не надо плакать.
Я знаю, что тебе тяжело.
Но все еще устроится.
Наверно, устроится.
И не так уж тут плохо, как я думал.
А про себя воскликнул:
"Боже мой, до чего плохо!"
И миссис Грифитс тотчас отозвалась:
- Бедный мой мальчик!
Сынок мой дорогой!
Но мы не должны терять надежду.
Нет.
Нет.
"И спасу тебя от сетей зла".
Господь не покидал нас до сих пор.
Не покинет и впредь, я твердо знаю это.
"Он водит меня к водам тихим".
"Он укрепляет дух мой".
Будем уповать на него.
И потом, - добавила она быстро и деловито, чтобы подбодрить не только Клайда, но и себя, - я ведь уже все подготовила для апелляции.
На этой неделе она будет подана.
А это значит, что твое дело не может быть рассмотрено раньше, чем через год.
Просто я не ожидала увидеть тебя таким.
Оттого и растерялась.
- Она расправила плечи, подняла голову и даже выжала некоторое подобие улыбки.