То был голос священника, который сопровождал осужденного на смерть и напутствовал его словами молитвы.
А тот, говорили, давно не в своем уме.
Но ведь вот и его голос тоже слышится.
Да, его.
Клайд узнал этот голос.
За последнее время он достаточно часто его слышал.
Вот сейчас отворится та, другая дверь.
Он заглянет туда - человек, осужденный умереть, - так скоро, так скоро... увидит... все увидит... этот шлем... эти ремни.
О, Клайд уже хорошо знает, какие они на вид, хотя ему, может быть, никогда не придется надеть их... может быть...
- Прощай, Кутроне! - хриплый, срывающийся голос из какой-то камеры неподалеку. Клайд не мог определить, из какой именно.
- Счастливого пути в лучший мир!
И тотчас другие голоса подхватили:
- Прощай, Кутроне!
Храни тебя господь, хоть ты и не говоришь по-английски!
Процессия прошла.
Хлопнула _та_ дверь.
Вот он уже там.
Сейчас его, наверно, привязывают ремнями.
Спрашивают, не хочет ли он сказать еще что-нибудь, - он, который не в своем уме.
Теперь, наверно, ремни уже закрепили.
Надели шлем.
Еще миг, еще один миг, и...
Тут - хотя Клайд в ту минуту не заметил или не понял - все лампочки в камерах, в коридорах, во всей тюрьме вдруг мигнули: по чьей-то глупости или недомыслию электрический стул получал ток от той же сети, что и освещение.
И сейчас же кто-то отозвался:
- Вот оно.
Готово, Крышка парню.
И кто-то другой:
- Да, сыграл в ящик, бедняга.
А через минуту лампочки мигнули снова и через полминуты еще раз, третий.
- Так. Ну вот и конец.
- Да.
Теперь он уже видит, что там, на том свете, делается.
И потом тишина - гробовое молчание. И только изредка слышно, как кто-то шепчет молитву.
Но Клайда бьет страшная, леденящая дрожь.
Он не смеет даже думать, не то что плакать.
Значит, вот как это бывает...
Задергивают зеленые занавеси.
А потом... потом...
Паскуале нет больше.
Трижды мигнул свет.
Это когда пропускали ток, ясно.
Как он молился все эти ночи!
Как стонал!
Сколько бил земных поклонов!
И ведь только минуту назад он был еще жив - шел вон там, по коридору.
А теперь умер.
А когда-нибудь и он... он сам... разве можно поручиться, что этого не будет?
Разве можно?
Он лежал ничком, уткнувшись лицом в подушку, и неукротимо дрожал.
Пришли тюремщики и отдернули зеленые занавеси - так спокойно, такими уверенными, живыми движениями, как будто в мире вовсе не было смерти.