Потом он услышал разговор в коридоре; обращались не к нему - он слишком замкнуто держался до сих пор, - а к кому-то из его соседей.
Бедный Паскуале!
Следовало бы вообще отменить смертную казнь.
Начальник тюрьмы так считает.
И они тоже.
Начальник даже хлопочет об ее отмене.
Но Кутроне, Кутроне!
Как он молился!
А теперь его уже нет.
Камера его пуста, и скоро в нее посадят другого, а рано или поздно и его не станет.
И здесь, в этой камере, тоже раньше был другой... много других... таких же, как он, как Кутроне... и они лежали на этой койке...
Клайд встал, пересел на стул.
Но тот... те... тоже сидели на этом стуле.
Он вскочил - и снова рухнул на койку.
"Боже мой!
Боже мой!" - повторял он про себя, и сразу ему вспомнился тот заключенный, который так напугал его в первый раз. Он еще здесь.
Но скоро и его не станет.
И так же будет со всеми остальными... может быть, и с ним, если только... если только...
Это была первая казнь при Клайде. 31
Между тем здоровье Эйсы поправлялось плохо, и прошло целых четыре месяца, прежде чем он окреп настолько, что мог хотя бы сидеть на постели, и миссис Грифитс получила возможность вновь подумать о своих выступлениях.
Но за это время интерес публики к ней и к судьбе ее сына значительно упал.
В Денвере не нашлось газеты, которая сочла бы для себя выгодным финансировать ее поездку.
Что же касается жителей того края, где совершилось преступление, они, правда, еще достаточно хорошо помнили все дело и к самой миссис Грифитс относились с сочувствием, но на сына ее почти все смотрели как на преступника, получившего по заслугам, и поэтому считали, что апелляцию вообще незачем подавать, а если она будет подана, то решение должно быть отрицательным.
Уж эти преступники со своими бесконечными апелляциями!
А в обиталище Клайда казнь следовала за казнью, но каждый раз он, к ужасу своему, убеждался, что к таким вещам не привыкают. Был казнен батрак Маурер за убийство хозяина, полицейский Райордан за убийство жены, - и каким бравым воякой он казался всего за минуту до смерти! В том же месяце настала очередь китайца, у которого почему-то все это особенно затянулось (пошел он на смерть, никому ничего не сказав на прощанье, хотя известно было, что несколько слов по-английски он знает).
А следующим оказался Лэрри Донэхью, солдат экспедиционной армии; этот храбро крикнул перед тем, как дверь за ним закрылась:
- Прощайте, ребята!
Желаю счастья!
А затем... о, это было самое ужасное, самое тяжелое для Клайда, казалось даже, что после этого у него не хватит сил тянуть дальше лямку тягостного тюремного существования, - настал черед Миллера Николсона.
За эти пять месяцев они так привыкли гулять вместе, беседовать, иногда переговариваться, сидя в своих камерах, и Николсон советовал ему, какие книги читать, и дал одно очень ценное указание на случай пересмотра дела и вторичного суда, а именно: всеми способами протестовать против публичного оглашения писем Роберты на том основании, что сила их эмоционального воздействия на любой состав присяжных препятствует трезвой и беспристрастной оценке фактов, о которых в них идет речь, и добиваться, чтобы вместо оглашения их полностью были сделаны выборки по существу и только эти выборки представлены присяжным на рассмотрение.
- Если вашим адвокатам удастся убедить апелляционный суд в справедливости такого требования, можете считать свое дело выигранным.
Клайд тотчас же потребовал свидания с Джефсоном и передал ему это соображение, которое Джефсон признал совершенно разумным и сказал, что они с Белнепом непременно используют его, составляя апелляционную жалобу.
Но однажды тюремщик, запирая Клайда после возвращения с прогулки, мотнул головой в сторону камеры Николсона и шепнул:
- Следующая очередь - его.
Он вам сказал?
Через три дня.
Клайд содрогнулся - на него точно ледяным холодом дохнуло при этом известии.
Только что они гуляли вместе, разговаривая о новом заключенном, поступившем сегодня, - венгерце из Утики, который сжег в печи свою любовницу и сам потом во всем сознался. Это был огромный, тупой, невежественный детина с лицом химеры.
Николсон говорил, что в нем, безусловно, больше от животного, чем от человека.
Но о себе Николсон так и не сказал ни слова.
Через три дня!
А он так спокойно гулял и разговаривал, как будто ничего особенного не должно было произойти, хотя, по словам тюремщика, его предупредили еще накануне.
И на другой день он вел себя так же: гулял, разговаривал как ни в чем не бывало, смотрел на небо и дышал свежим воздухом.
Зато Клайд, который всю ночь не мог уснуть от одних только мыслей об этом, шагая с ним рядом, чувствовал себя совсем разбитым и больным, даже не в силах был вести разговор и только думал:
"И он еще может гулять!
И казаться таким спокойным!
Что же это за человек такой?" - и замирал от благоговейного ужаса.
На следующее утро Николсон не вышел на прогулку: он сидел у себя в камере и рвал письма, которые он во множестве получал со все" сторон.
Около полудня он окликнул Клайда, сидевшего через две камеры от него:
- Я вам тут кое-что посылаю на память.