"Говорит в сердце своем: "забыл бог, закрыл лицо свое, не увидит никогда".
Но мне велено сказать вам, что бог не закрыл лица своего.
Мне велено привести вам еще вот эти слова из семнадцатого псалма:
"Они восстали на меня в день бедствия моего: но господь был мне опорою".
"Он простер _руку_ с высоты и взял меня и извлек меня из вод многих".
"Избавил меня от врага моего сильного и от ненавидящих меня, которые были сильнее меня".
"Он вывел меня на пространное место и избавил меня; ибо он благоволит ко мне".
Клайд, все это слова, обращенные к вам.
Они приходят мне на ум здесь в беседе с вами, словно кто-то шепотом подсказывает мне их.
Я лишь рупор, доносящий эти слова, сказанные непосредственно для вас.
Спросите же совета у собственного сердца.
Обратитесь из тьмы к свету.
Разобьем оковы горя и уныния; разгоним тень и мрак.
Вы согрешили.
Господь может простить вас и простит.
Покайтесь.
Придите к тому, кто создал этот мир и хранит его.
Он не отвергнет ваших молитв, не презрит веры вашей.
Обратитесь к господу внутри себя, не покидая этих тесных стен, и скажите:
"Боже, помоги мне!
Боже, услышь мою молитву!
Боже, дай свет очам моим!"
Или вы думаете, что нет бога, что он не ответит вам?
Молитесь.
В бедствии прибегайте лишь к нему, не ко мне, ни к кому иному.
Лишь к нему одному.
Молитесь.
Говорите с ним.
Взывайте к нему.
Поведайте ему правду и просите его о помощи.
И если только в душе своей вы подлинно раскаиваетесь в содеянном зле, воистину, воистину вы услышите его и восчувствуете - это так же верно, как то, что я сейчас стою перед вами.
Он возьмет вас за руку.
Он войдет в эту камеру и войдет в душу вашу.
Вы узнаете его по тому свету и покою, которых исполнится ваш разум и ваше сердце.
Молитесь.
А если вы почувствуете, что я могу что-нибудь сделать для вас - помолиться с вами, оказать какую-либо услугу, просто скрасить на время ваше одиночество, - вам стоит только позвать меня, хотя бы почтовой открыткой.
Я дал слово вашей матери и готов сделать все, что только в моих силах.
Мой адрес есть у начальника тюрьмы.
Он остановился, произнеся последние слова особенно веско и вразумительно, потому что до сих пор во взгляде Клайда было больше любопытства и удивления, чем каких-либо иных чувств.
Но юный, почти мальчишеский облик Клайда и какое-то жалкое, беспомощное выражение, застывшее на его лице после отъезда матери и казни Николсона, заставили Мак-Миллана тут же прибавить:
- Помните, я всегда в вашем распоряжении.
У меня много работы в Сиракузах, но я охотно прерву ее, как только узнаю, что могу еще чем-нибудь быть вам полезен.
С этими словами он повернулся, словно собираясь уйти.
Но Клайд, уже плененный им - тем дыханием жизни, уверенности и добра, которым вдруг повеяло от священника среди вечного напряжения, страха и одиночества, непрестанно мучивших его в тюрьме, - воскликнул вслед Мак-Миллану:
- Не уходите еще!
Пожалуйста, не уходите.
Это так хорошо с вашей стороны, что вы приехали навестить меня, и я вам так благодарен.
Мне мать писала, что вы, может быть, приедете.
Здесь, знаете, очень тоскливо.
Может быть, я не слишком задумывался над теми вещами, о которых вы тут говорили, но это потому, что я за собой не чувствую той вины, какую мне приписывают.