Вера этого человека заинтересовала, пленила и словно загипнотизировала его, хоть он и не знал, сумеет ли сам когда-нибудь до конца проникнуться такой верой. 32
Каких-нибудь полтора года назад человек типа преподобного Мак-Миллана вряд ли мог бы поразить Клайда силою духа и религиозного убеждения (поскольку он с детства привык к таким вещам), но сейчас это произвело на него совсем иное впечатление.
Сидя за решеткой, вдали от мира, вынужденный в силу ограниченности тюремной жизни искать прибежища и утешения в собственных мыслях, Клайд, как и всякий другой в подобных обстоятельствах, должен был сосредоточиться на своем прошедшем, настоящем или будущем.
Но о прошедшем вспоминать было слишком тяжело.
В нем все жгло и палило.
А настоящее (его непосредственное окружение) и будущее с грозной неизбежностью того, что должно случиться, если апелляция окажется безуспешной, одинаково отпугивали его пробуждающееся сознание.
И произошло то, что неминуемо происходит при пробуждении сознания, омраченного тревогой.
От того, что внушает страх или ненависть, но является неотвратимым, оно обращается к тому, что сулит надежду или хотя бы тешит мечтой.
Но на что мог надеяться Клайд, о чем мечтать?
Благодаря идее, поданной Николсоном, его мог спасти лишь один-единственный поворот судьбы - постановление о пересмотре дела, и если бы новый суд нашел возможным оправдать его, он мог бы уехать куда-нибудь подальше - в Австралию, Африку или Мексику и там, под другим именем, отказавшись от честолюбивых притязаний на беспечную светскую жизнь, которая еще так недавно влекла его, зажить совсем по-иному, тихо и скромно.
Но путь к этим обнадеживающим мечтам преграждал грозный призрак - возможный отказ апелляционного суда направить дело на новое рассмотрение.
Это вполне вероятно - после бриджбургского суда.
И тут, как в том сне, когда он, попятившись от клубка змей, натолкнулся на рогатое чудовище, вставало перед ним страшное видение - стул из комнаты в конце коридора. _Тот_ стул!
Ремни и ток, от которого опять и опять мигал свет в Доме смерти.
Мысль о том, что когда-нибудь придется переступить порог этой комнаты, была для него невыносима.
И все-таки вдруг апелляция встретит отказ?
Нет!
Не надо об этом думать.
Но если не об этом, о чем же тогда думать?
Этот вопрос и мучил Клайда, когда появился преподобный Данкен Мак-Миллан и стал призывать его обратиться прямо к творцу всего живого с мольбой, которая (как он уверял) не могла остаться без ответа.
И вот как просто разрешался этот вопрос!
- "Дано вам познать мир божий", - настаивал Мак-Миллан словами апостола Павла и затем, приводя отдельные фразы из посланий к коринфянам, галатам, ефесянам, доказывал, как легко Клайду, - если только он захочет исполнять все его наставления и молиться, - познать "мир божий, который превыше всякого ума", и насладиться им.
Ибо мир этот с ним и вокруг него.
Надобно лишь искать; сознаться в слабостях и заблуждениях души своей и принести покаяние.
"Просите, и дастся вам; ищите и обрящете; стучите, и отворят вам.
Ибо всякий просящий получает, и ищущий обретает, и стучащему отворят.
Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит хлеба, подал бы ему камень? И когда попросит рыбы, подал бы ему змею?" - Так, сосредоточенно и вдохновенно, повторял он святые слова.
И все же перед Клайдом неизменно стоял пример его отца и матери.
Чего они добились в жизни?
Не очень-то им помогли молитвы.
Вот и здесь он пока не замечал, чтобы молитва помогла его товарищам по заключению, хотя большинство из них усердно слушало молитвы и увещания католического священника, раввина, пастора, каждый день поочередно посещавших тюрьму.
Все равно, в назначенный срок каждый шел на смерть - кто с жалобами, кто с протестом, кто обезумев, как Кутроне, кто равнодушно.
Что касается Клайда, то он до сих пор не обращал никакого внимания на священников.
Чушь?
Фантазии!
А почему?
Этого он не мог бы сказать.
Но вот преподобный Данкен Мак-Миллан.
Его ясный, кроткий взгляд.
Его мелодичный голос.
Его вера.
Она и трогала и привлекала Клайда.
А может быть... может быть?
Он так одинок, так несчастен, так нуждается в помощи.
И разве неправда (настолько уже успело сказаться влияние поучений Мак-Миллана), что если б он вел более добропорядочную жизнь, - больше прислушивался к словам и наставлениям матери, не ходил бы в тот публичный дом в Канзас-Сити, не преследовал бы своими домогательствами Гортензию Бригс, а позднее Роберту, думал бы только о работе и сбережениях, как, должно быть, большинство людей, - все сложилось бы для него гораздо лучше.
Но, с другой стороны, нельзя ведь отрицать, что существуют властные желания и стремления, которые так трудно побороть и вместе с тем нельзя заставить замолчать.
Это тоже побуждало его задуматься. Но ведь вот многих других людей, - хотя бы его мать, дядю, двоюродного брата, этого священника, - по-видимому, не тревожат подобные чувства.
Впрочем, иногда ему приходило в голову, что, быть может, и им знакомы те же страсти, но, обладая большей нравственной и духовной силой, они легче с ними справляются.
Быть может, он просто давал слишком много воли этим мыслям и чувствам, видимо, так считают его мать, и Мак-Миллан, и те, чьи речи ему пришлось слышать со времени ареста.
Что же это все означает?