Прекрасная Сондра!
Изумительная Сондра!
Какая колдовская сила и огонь были тогда в ее улыбке!
Даже сейчас пламя не совсем угасло в нем оно еще тлеет, наперекор всем страшным событиям, что произошли за это время.
И нужно, необходимо отдать ему справедливость: никогда, ни при каких обстоятельствах не возникла бы у него такая страшная мысль или намерение убить человека, девушку, да еще такую, как Роберта, если б не эта страсть, овладевшая им, подобно наваждению.
Но не захотели же в Бриджбурге посчитаться с этим доводом.
Захочет ли апелляционный суд?
Наверно, не захочет.
А между тем разве это неправда?
Разве он в самом деле кругом виноват?
Может ли преподобный Мак-Миллан или кто другой, услышав от него подробный рассказ обо всем, дать ответ на этот вопрос?
Ему хотелось завести разговор с преподобным Мак-Милланом - признаться во всем, чтобы раз навсегда все стало ясно.
Ведь пусть люди не знают этого, но бог знает, - замыслив злодеяние ради Сондры, он в конце концов не сумел его совершить.
А на суде об этом не было речи, потому что ложная основа, избранная для защиты, не позволяла тогда раскрыть всю истину, а тут очень важное смягчающее обстоятельство, - сумеет ли преподобный Мак-Миллан это понять?
Джефсон настоял на том, чтобы он солгал.
Но разве от этого правда перестала быть правдой?
Вспоминая теперь свой дикий, жестокий замысел, Клайд ясно видел в нем такие моменты, такие запутанные и противоречивые обстоятельства, которые нельзя было просто взять и сбросить со счета.
Самых серьезных было два: во-первых, когда он завез Роберту в дальнюю, безлюдную бухту на том озере и вдруг почувствовал, что не в состоянии совершить задуманное, его охватила такая жгучая и бессильная злоба на самого себя, что он испугал ее и тем самым заставил встать и сделать движение к нему.
И тогда он случайно ударил ее, и таким образом все-таки выходит, что он в какой-то мере повинен в этом ударе - так ведь? - ударе, который в этом смысле оказался преступным.
Может быть.
Что скажет на это преподобный Мак-Миллан?
И второе: раз от этого удара она в конце концов упала в воду - значит, он виноват в ее падении.
Его теперь больше всего смущала мысль о его реальной, фактической вине в совершившемся несчастье.
Правда, Оберуолцер на суде сказал (когда речь шла о том, как он уплыл от нее), что если она упала в воду нечаянно, то нежелание помочь ей еще не является преступлением с его стороны, но сам он теперь, рассматривая это в связи со всем своим прежним отношением к Роберте, приходил к мысли, что все равно преступление было.
Разве бог - или Мак-Миллан - не рассудит так же?
Совершенно верно указал на процессе Мейсон - ведь он вполне мог ее спасти.
И спас бы, без всякого сомнения, если бы это случилось с Сондрой или с тою же Робертой, но прошлым летом.
А кроме того, страх, что она потащит его с собою под воду, - недостойный страх! (Обо всем этом он думал и спорил с самим собой по ночам, после того как Мак-Миллан стал побуждать его покаяться и примириться с богом.) Да, в этом он должен себе сознаться.
Будь на месте Роберты Сондра, он тотчас же бросился бы спасать ее.
А значит, он должен будет признать это и вслух, если решит покаяться перед Мак-Милланом или перед кем совершаются подобные покаяния... может быть даже, они приносятся публично?
Но ведь такое покаяние, если на него решиться, наверняка приведет к его окончательному и безвозвратному осуждению.
А разве он хочет признать себя виновным и умереть?
Нет, нет, лучше подождать еще немного, хотя бы до решения апелляционного суда.
Зачем рисковать? Ведь бог все равно знает правду.
А он горько, очень горько обо всем сожалеет.
Он теперь хорошо понимает, как все это ужасно, сколько горя и несчастья, не говоря уже о смерти Роберты, он посеял кругом...
Но... но жизнь так хороша...
Ах, если бы только вырваться!
Если бы только уйти отсюда и никогда больше не знать, не чувствовать, не вспоминать кошмара, который сейчас нависает над ним!
Медленно сгущаются сумерки. Медленно наступает рассвет.
Долгая ночь!
Эти вздохи... Эти стоны!
Пытка эта длится день и ночь, так что порой кажется: вот-вот он сойдет с ума; и, наверно, сошел бы, если бы не Мак-Миллан, который все больше и больше привязывается к нему и так умеет обласкать, утешить, ободрить.
Как хорошо было бы как-нибудь сесть с ним рядом, здесь или в другом месте, и рассказать ему все, и от него услышать, виновен ли и насколько виновен, - и если виновен, то чтобы Мак-Миллан помолился за него! Иногда Клайд ясно чувствовал, что заступнические молитвы его матери и преподобного Данкена Мак-Миллана будут иметь больший успех у этого их бога, чем его собственные.
Он еще не мог молиться.
И, слушая порою мягкий, мелодичный голос Мак-Миллана, несущий к нему из-за решетки слова молитвы или посланий к галатам, коринфянам, фессалоникийцам, он думал, что нужно рассказать этому человеку все - и как можно скорей.
Но дни шли, а он упорно хранил молчание, так что преподобный Данкен стал уже терять надежду когда-либо склонить его к покаянию и спасению души, как вдруг через полтора месяца пришло письмо, вернее, записка, от Сондры.
Оно было получено через канцелярию начальника и передано Клайду преподобным Престоном Гилфордом, протестантским духовником тюрьмы. Подпись отсутствовала, но бумага была хорошая, дорогая. Согласно тюремным правилам, письмо распечатали и прочли.
Но в содержании его начальник и преподобный Гилфорд не усмотрели ничего, кроме сочувствия и укора, а так как, кроме того, было совершенно очевидно, что автор не кто иной, как неоднократно упоминавшаяся на суде мисс X, то после должного размышления решено было, что Клайду можно прочесть письмо - и даже следует прочесть.
Это может послужить ему полезным уроком.