Он стоял далеко и не мог узнать почерка.
Но как бы то ни было, мать ничего потом не сказала ему об этом письме.
Выражение ее лица говорило, что она не желает расспросов, и столько сдержанности было в их отношениях, что Клайду и в голову не пришло расспрашивать.
Он просто удивился, а потом почти забыл об этом случае.
Через месяц или немного больше, когда он уже неплохо освоился с работой в отеле и увлекся Гортензией Бригс, мать вдруг обратилась к нему с очень странным вопросом.
Однажды, когда он только что вернулся с работы, она позвала его в зал миссии. Не объясняя для чего ей это нужно, и не говоря прямо, что теперь Клайд, по ее мнению, более или менее в состоянии помочь ей, мать сказала, пристально и с волнением глядя на него:
- Клайд, ты не знаешь, как бы мне достать сейчас сто долларов?
Клайд был так удивлен, что едва мог поверить своим ушам: всего несколько недель назад заговорить с ним о сумме большей, чем четыре-пять долларов, было бы совершенной нелепостью.
Мать это знала.
А теперь она обращалась к нему, словно подозревая, что он может достать для нее такие большие деньги.
И правильно, ведь его одежда и весь его вид говорили, что для него наступили лучшие дни.
Прежде всего он подумал об одном: конечно, мать заметила, как он одет и какой образ жизни ведет, и пришла к убеждению, что он обманывает ее относительно размеров своего заработка.
И отчасти это было верно; но поведение Клайда в последнее время так изменилось, что матери тоже пришлось совсем изменить свое с ним обращение: она теперь сомневалась, удастся ли ей в дальнейшем сохранить свою власть над ним.
В последнее время - с тех пор как он поступил на новое место - ей почему-то казалось, что он стал благоразумнее, увереннее в себе, меньше поддается сомнениям и намерен жить по-своему и сам за себя отвечать.
Это ее немало тревожило, но, с другой стороны, нравилось ей.
Чувствительная и беспокойная натура Клайда всегда была загадкой для матери, и видеть его наконец самостоятельным - это уже кое-что; правда, замечая, каким он становится франтом, она порою тревожилась и с недоумением спрашивала себя: в какую компанию он попал?
Но, поскольку работа в отеле отнимала у него так много времени, а весь свой заработок он, очевидно, тратил на одежду, она считала, что у нее нет оснований жаловаться.
Еще одно опасение мелькало у нее: не ведет ли он себя слишком эгоистично, не чересчур ли заботится о собственном благополучии. Но, зная, как долго он был лишен всяких удовольствий, она не могла слишком сурово порицать его теперь за желание развлечься.
Клайд смотрел на мать, не вполне понимая, что у нее на уме.
- Но где же я достану сто долларов, мама?! - воскликнул он.
Он уже видел мысленно, как в результате таких вот неслыханных и необъяснимых требований иссякает только что обретенный им источник богатства, и на его лице отразилось огорчение и недоверие.
- Я и не думала, что ты можешь достать для меня всю эту сумму, деликатно ответила миссис Грифитс.
- У меня есть план, я надеюсь сама достать большую часть денег.
Я только хочу, чтобы ты посоветовал мне, как добыть остальное.
Я не хотела бы обращаться к твоему отцу, если этого можно избежать, а ты становишься уже достаточно взрослым, чтобы немного помочь мне.
- Она с интересом и одобрением смотрела на Клайда.
- Отец не силен в деловых вопросах, - продолжала она, - и у него без того много забот.
Она устало провела широкой ладонью по лбу; Клайд видел, что она попала в очень затруднительное положение, и ему стало жаль ее, хоть он и не знал, в чем дело.
Притом, помимо нежелания расстаться с деньгами, в нем заговорило любопытство: для чего все это?
Сто долларов!
Вот так номер!
- Я тебе скажу, какой у меня план, - после паузы прибавила мать.
- Мне необходимы сто долларов, но я не могу сейчас сказать тебе, да и никому другому, для чего, и ты меня не спрашивай.
Вот здесь, в столе, старые золотые часы отца и мое золотое кольцо и булавка.
Если их продать или заложить, за все должны дать двадцать пять долларов, не меньше.
Потом есть еще мои серебряные ножи и вилки, и серебряное блюдо, и кувшин. (Клайд хорошо знал эти реликвии.) Одно это блюдо стоит двадцать пять долларов.
Я думаю, за них тоже дадут долларов двадцать или двадцать пять.
Если бы ты нашел где-нибудь по соседству с твоим отелем хороший ломбард и заложил бы все это и если бы потом ты некоторое время давал мне лишних пять долларов в неделю... (Лицо Клайда вытянулось.) Я могла бы попросить одного моего друга - мистера Мерча, ты его знаешь, он бывает у нас в миссии, - одолжить мне столько, сколько не хватит до сотни, а потом я смогу возвращать ему из тех денег, которые ты будешь мне давать.
И у меня самой есть еще долларов десять.
Она посмотрела на Клайда так, словно хотела сказать:
"Надеюсь, ты не оставишь меня в беде", - и Клайд смягчился, хотя все это и значило, что теперь он не сможет, как рассчитывал, тратить на себя весь свой заработок.
Он согласился отнести вещи в ломбард и давать матери на пять долларов в неделю больше до тех пор, пока не будет выплачен долг.
И все же он не мог подавить невольную досаду. Так недавно он стал прилично зарабатывать - и вот мать требует все больше и больше. Уже десять долларов в неделю!
Вечно у них что-нибудь не ладится, думал Клайд, вечно им что-нибудь нужно, и нет никакой уверенности, что потом не будет еще новых требований.
Он взял вещи, снес их в самый солидный ломбард, какой только нашел, и взял предложенные ему за все сорок пять долларов.
Стало быть, с десятью долларами матери получается пятьдесят пять, еще сорок пять она займет у мистера Мерча - и будет сотня.
Это значит, что в течение девяти недель ему придется отдавать ей по десять долларов вместо пяти.
Теперь, когда ему так хотелось жить совсем иначе, чем прежде, хорошо одеваться и не отказывать себе в удовольствиях, это открытие очень мало радовало его.
Тем не менее он решил выполнить просьбу матери.
В конце концов, он кое-чем ей обязан.