"Пути беззаконных..."
А потому как-то под вечер - дело было осенью, сменившей долгое томительное лето, и уже шел к концу год пребывания Клайда в тюрьме - ему принесли это письмо.
Он взял его в руки.
И хотя оно было написано на машинке и не имело ни даты, ни обратного адреса (только почтовый штемпель был нью-йоркский), он мгновенно почувствовал, что это от Сондры.
И сразу же разволновался - даже рука, державшая конверт, слегка задрожала.
Потом прочел строчки, которые много дней после этого перечитывал без конца:
"Клайд! Эти строки пишутся для того, чтобы вы не думали, будто та, которая была вам дорога когда-то, совсем вас забыла.
Она тоже много выстрадала.
И хотя она никогда не доймет, как вы могли сделать то, что сделали, все же и сейчас, хотя вы с ней никогда больше не увидитесь, она жалеет вас и желает вам свободы и счастья".
Без подписи - без единого следа ее руки.
Она побоялась подписать свое имя и внутренне уже настолько отдалилась от него, что не захотела даже сообщить, где она теперь.
Нью-Йорк?
Но письмо могло быть написано где угодно и только отправлено из Нью-Йорка.
И он никогда не узнает... никогда не узнает... даже если умрет в этих стенах, что легко может случиться.
Рухнула его последняя надежда, последний проблеск его мечты.
Конец!
Так бывает, когда ночь гасит последнюю слабую полоску света над горизонтом.
Неясный розоватый отблеск - и затем полный мрак.
Он присел на койку.
Полосатая ткань его жалкой одежды и серые войлочные туфли привлекли его взгляд.
Уголовный преступник.
Эти полосы.
И туфли.
И камера.
И смутная угроза впереди, о которой всегда одинаково страшно думать.
И теперь - это письмо.
Вот и кончился его чудесный сон!
И ради этого он так отчаянно стремился освободиться от Роберты - готов был даже убить ее.
Ради этого!
Этого!
Он повертел в руках письмо, потом руки его опустились.
Где она теперь?
В кого влюблена?
За год ее чувства могли измениться.
Может быть, у нее это было лишь легкое увлечение.
А страшные вести о нем, вероятно, разбили всякое чувство к нему.
Она свободна.
Она хороша... богата.
И, наверно, кто-нибудь другой...
Он встал и прошелся до двери камеры, чтобы заглушить растущую боль.
Напротив, в камере, которую раньше занимал китаец, теперь сидел негр Уош Хиггинс.
Говорили, что он зарезал в ресторане официанта, который отказался ему подавать и еще оскорбил вдобавок.
А рядом сидел молодой еврей.
Он убил владельца ювелирного магазина с целью грабежа.
Но здесь, в ожидании казни, он все время был в подавленном, угнетенном состоянии - сидел целыми днями на койке, обхватив голову руками, и молчал.
Клайд из своей камеры видел их обоих. Еврей сидел, как всегда, уронив голову на руки.
А негр лежал на койке, закинув ногу на ногу, курил и пел:
Вот большое колесо катится - бац!
Вот большое колесо катится - бац!
Вот большое колесо катится - бац!