Он склонил голову и несколько минут сидел молча, и Клайд, тоже молча, а сомнении и нерешительности, сидел рядом с ним.
Потом Мак-Миллан начал:
- О господи, не отринь меня в ярости твоей и не покарай во гневе твоем.
Помилуй меня, господи, ибо я слаб...
Исцели меня в моем стыде и печали, ибо душа моя изранена и темна пред очами твоими.
Изгони нечестие из сердца моего.
Осени меня, господи, праведностью твоею.
Изгони нечестие из сердца моего и забудь о нем.
Клайд сидел, опустив голову, - тихо, совсем тихо.
Теперь и он был потрясен и полон скорби.
Да, видно, он совершил большой грех.
Большой, тяжкий грех!
И все же... Но тут преподобный Мак-Миллан умолк и встал, и Клайд тоже поспешил встать.
- Мне пора, - сказал Мак-Миллан.
- Я должен помолиться... подумать.
Все, что вы рассказали, смутило и взволновало меня.
Видит бог, это так.
А вы - вы, сын мой, ступайте к себе и продолжайте молиться в одиночестве.
Кайтесь.
На коленях просите господа о прощении, и он услышит вас.
Да, да. Услышит.
А завтра - или как только я почувствую себя готовым - я опять приду.
Но не отчаивайтесь.
Молитесь и молитесь, ибо только в молитве и покаянии - спасение.
Уповайте на могущество того, кто весь мир держит в деснице своей.
Его могущество и милосердие сулят вам прощение и мир душе вашей.
Истинно так.
Он постучал в решетку кольцом ключа, который держал в руке, и надзиратель, шагавший по коридору, сейчас же подошел.
Преподобный Мак-Миллан проводил Клайда до его камеры и постоял, покуда его вновь запирали в эту тесную клетку; потом простился и вышел. Все, что он услышал сегодня, тяжелым камнем лежало у него на душе.
А Клайд остался со своими размышлениями обо всем сказанном и о том, как это отразится на Мак-Миллане и на нем самом.
Его новый друг был так подавлен.
С каким ужасом и болью он выслушал все это!
Неужели же он, Клайд, действительно и безоговорочно виновен?
Действительно и безоговорочно заслуживает смерти за свою вину?
Может ли быть, чтобы преподобный Мак-Миллан решил именно так?
Несмотря на всю свою кротость и милосердие?
Прошла неделя, - за эту неделю преподобный Мак-Миллан, под впечатлением видимого раскаяния Клайда и всех осложняющих и смягчающих обстоятельств, на которые тот ему указывал, еще и еще раз тщательно продумал нравственную сторону дела, - и вот он вновь у двери его; камеры. Но он пришел лишь для того, чтобы сказать, что, даже со всей снисходительностью рассматривая факты, как их наконец правдиво обрисовал Клайд, он не может снять с Клайда вину - непосредственную или косвенную.
Он замышлял убить Роберту - не так ли?
Он не пытался спасти ее, когда мог это сделать.
Он желал ей смерти и не испытывал потом сожаления.
В ударе, который опрокинул лодку, нашла выход его злоба.
И даже к чувствам, помешавшим ему нанести этот удар сознательно, тоже примешивалась злоба.
То, что он замыслил свое преступление, пленившись красотой и высоким положением мисс X, и что Роберта, после их беззаконной связи, настаивала, чтобы он женился на ней, - не может служить ему оправданием; напротив, это лишь новые доказательства его греховности я преступности перед людьми.
Грешен он во многом и перед господом.
В ту страшную пору он, увы, являл собою лишь сочетание корысти, беззаконных желаний и блуда - всех тех пороков, которые бичевал апостол Павел.
И так продолжалось без изменений до самого конца, пока его не арестовали.
Он не раскаялся даже на Медвежьем озере, где у него было достаточно времени для размышлений.
И, кроме всего, разве не усугублял он свою вину с начала и до конца заведомой и злонамеренной ложью?
Истинно так.
С другой стороны, без сомнения, послать его на электрический стул сейчас, когда он впервые, но так явно обнаружил признаки раскаяния, когда он только-только начал понимать весь ужас содеянного, не значит ли это помножить преступление на преступление, причем преступником в данном случае явилось бы государство?