Как ужасно!
И неужели никто никогда не поймет, не оценит его человеческих страстей - пусть дурных, пусть слишком человеческих, но ведь и многих других они терзают так же, как и его.
Но вот что хуже всего: миссис Грифитс знала, что преподобный Мак-Миллан сказал (вернее - чего он не сумел сказать) в ответ на последний вопрос губернатора Уотхэма, - то же он повторил позднее и ей в ответ на такой же вопрос, и ее потрясла мысль, что, быть может, в конце концов Клайд действительно виновен, как она вначале опасалась.
И потому она как-то сказала:
- Клайд, если есть что-нибудь такое, в чем ты не признался, ты должен признаться прежде, чем наступит конец.
- Я признался богу и мистеру Мак-Миллану, мама.
Разве этого не довольно?
- Нет, Клайд.
Ты сказал всему миру, что не виновен.
Если это не так, ты должен сказать правду.
- Но если совесть моя говорит мне, что я прав, разве этого не довольно?
- Нет, Клайд, если господь говорит иначе, - взволнованно ответила миссис Грифитс, испытывая жестокие душевные муки.
Но он на этот раз предпочел прекратить разговор.
Как мог он обсуждать с матерью или со всем миром странные, смутные оттенки чувств и событий, которые остались для него неясными даже после исповеди и дальнейших бесед с Мак-Милланом?
Об этом нечего было и думать.
Сын отказался ей довериться! Миссис Грифитс и как служительница религии и как мать жестоко страдала от этого удара.
Родной сын на пороге смерти не пожелал сказать ей то, что он, видимо, уже сказал Мак-Миллану.
Неужели господь вечно будет испытывать ее?
И все же Мак-Миллан сказал, что, по его мнению, каковы бы ни были прегрешения Клайда в прошлом, ныне он покаялся и стал чист перед всевышним, и поистине этот юноша готов предстать пред лицо создателя; вспоминая эти слова Мак-Миллана, она несколько успокаивалась.
Господь велик и милостив.
В лоне его обретешь мир.
Что значит смерть и что значит жизнь для того, чье сердце и дух пребывают в мире с господом?
Ничто!
Еще немного лет (очень немного!) - и она и Эйса, а затем и брат и сестры Клайда соединятся с ним, и все его земные невзгоды будут забыты.
Но если нет примирения с господом, нет полного и прекрасного сознания его близости, любви, заботы и милосердия...
Минутами она трепетала в религиозном экстазе, уже не вполне нормальном, как видел и чувствовал Клайд.
И в то же время по ее молитвам и тревоге о его душевном благополучии он видел, как мало, в сущности, она всегда понимала его подлинные мысли и стремления.
Тогда, в Канзас-Сити, он мечтал о многом, а было у него так мало.
Вещи - просто вещи - так много значили для него, ему было так горько, что его водят по улицам, выставляя напоказ перед другими детьми, - и у многих из них есть все те вещи, которых он так жаждал... и тогда он был бы счастлив оказаться где угодно, лишь бы не быть там, на улице!
Ох, эта жизнь миссионеров, которая казалась матери чудесной, а ему такой тоскливой!
Но, может быть, нехорошо, что он так думал?
Возможно ли?
Пожалуй, бог теперь разгневается на него за это?
Быть может, мать была права в своих мыслях о нем.
Бесспорно, он больше преуспел бы, если бы следовал ее советам.
Но как странно: мать полна любви и жалости к нему, она стремится помочь ему со всей силой своего сурового самопожертвования и, однако, даже теперь, в свои последние часы, когда он больше всего на свете жаждет сочувствия и более чем сочувствия - подлинного и глубокого понимания, - даже теперь он не может ей довериться и сказать ей, родной матери, как все это случилось.
Их словно разделяет глухая стена, неодолимая преграда взаимного непонимания - в этом все дело.
Никогда ей не понять, как он жаждал комфорта и роскоши, красоты, любви - той любви, что неотделима от пышности, удовольствий, богатства, видного положения в обществе, - не понять его страстных, неодолимых желаний и стремлений.
Она не может этого понять.
Она сочла бы, что все это очень дурно - грех, себялюбие.
А в его роковых поступках в отношении Роберты и Сондры увидела бы разврат, прелюбодеяние, даже убийство.
И она упорно ждет от него проявлений глубокого и полного раскаяния, тогда как даже теперь, несмотря на все, что он говорил преподобному Мак-Миллану и ей, его чувства не такие... не совсем такие, как ни горячо он желает найти прибежище в боге, а еще лучше, если бы это было возможно, в любящем и всепонимающем сердце матери.
Если бы это было возможно...
Господи, как все это ужасно!
Он так одинок, даже в эти последние немногие, неуловимо проносящиеся дни и часы (они проходят так быстро...), одинок, ибо хотя мать и преподобный Мак-Миллан с ним, но ни та, ни другой его не понимают.
Но главное (и это хуже всего), он заперт здесь, и его не выпустят.
Он давно уже понял, что это система - страшная, раз навсегда установленная.
Железная.
Она действует автоматически, как машина, без помощи людей или человеческих сердец.
Эти тюремщики!