Они тоже железные - со всей своей верностью букве закона, со своими расспросами, неискренними любезностями, готовностью оказать мелкую услугу, вывести арестованных на прогулку или отвести их в баню... это - только машины, автоматы, они толкают тебя куда-то... держат в этих стенах... они одинаково готовы и услужить и убить в случае сопротивления... но главное - они толкают, толкают, непрестанно толкают - туда, к той маленькой двери... туда, откуда нет спасения... нет спасения... вперед и вперед... пока, наконец, не втолкнут в ту дверь... и не будет возврата! Не будет возврата!
Каждый раз, подумав об этом, он вставал и начинал ходить по камере.
Потом обычно возвращался все к той же головоломной задаче: к своей вине.
Он пытался думать о Роберте и о зле, которое причинил ей, читал Библию и даже, лежа ничком на железной койке, снова и снова твердил:
"Боже, дай мир моей душе!
Боже, просвети меня!
Боже, дай мне силы противиться всем дурным мыслям, которых я не должен был бы допускать!
Я знаю, совесть моя не вполне чиста.
О нет!
Я знаю, я замышлял зло.
Да, да, я знаю это.
Я признаю.
Но неужели я в самом деле должен умереть?
Неужели неоткуда ждать помощи?
Неужели ты не поможешь мне, господи?
Неужели не явишь свое могущество, как говорит об этом мать?
Не повелишь губернатору в последнюю минуту заменить смертную казнь пожизненным заключением?
Не повелишь преподобному Мак-Миллану переменить свое мнение и пойти к губернатору? И моя мать могла бы пойти...
Я отгоню все грешные мысли.
Я стану другим.
Да, да, я стану совсем другим, если только ты спасешь меня.
Не дай мне умереть так рано.
Не дай умереть теперь.
Я буду молиться, буду.
Дай мне силы понимать и верить... и молиться.
Дай, господи!"
Так думал и молился Клайд в эти короткие, страшные дни - с тех пор, как мать и преподобный Мак-Миллан вернулись после решающего разговора с губернатором, и до своего последнего часа... Душа его была полна ужаса перед близкой и верной смертью и неведомой загробной жизнью, и этот ужас, вместе с верой и волнением матери и преподобного Мак-Миллана (он навещал Клайда каждый день, говорил ему о милосердии божьем и убеждал в необходимости всецело уповать на господа), заставили Клайда наконец решить, что он не только должен обрести веру, но уже обрел ее и с нею полный и нерушимый душевный мир.
В таком состоянии по просьбе матери и преподобного Мак-Миллана, который непосредственно помогал ему, давал указания и тут же, при нем и с его согласия изменил некоторые его выражения, Клайд составил следующее письмо, обращенное ко всему миру и в особенности к молодым людям его возраста:
"Вступая в тень Долины Смерти, я хочу сделать все возможное, чтобы устранить всякое сомнение в том, что я обрел Иисуса Христа, спасителя моего и неизменного друга.
Ныне я сожалею лишь о том, что, имея возможность трудиться во имя его, не отдал свою жизнь на служение ему.
Если бы только я мог силою слов своих обратить к нему молодых людей, я счел бы это величайшим из благ, мне дарованных.
Но теперь я могу сказать только одно:
"Я знаю, в кого уверовал, и верую, что в его власти сохранить залог мой на оный день" (цитата, хорошо ему известная благодаря Мак-Миллану).
Если бы молодые люди нашей страны могли постичь сладость и отраду жизни во Христе, я знаю, они сделали бы все, что только в их силах, чтобы стать истинными, деятельными христианами, и старались бы жить, как повелел Христос.
Я не оставил ни единой преграды, которая помешала бы мне предстать перед господом. Знаю, что грехи мои отпущены, ибо я был честен и откровенен с моим духовным наставником, и господу ведома вся правда обо мне.
Задача моя выполнена, победа одержана.
Клайд Грифитс".
Написав это письмо и вручая его Мак-Миллану, Клайд и сам удивился: так мало походили эти его утверждения на мятежное настроение, которое владело им еще совсем недавно. А Мак-Миллан, обрадованный и торжествующий, воскликнул:
- Да, Клайд, поистине победа одержана!
"В оный день будешь со мною в раю".
Он обещал вам это.
Душою и телом вы принадлежите ему.
Да будет вовеки благословенно имя его!
Он был так возбужден своим торжеством, что взял руки Клайда в свои, поцеловал их и затем заключил Клайда в объятия.
- Сын мой, сын мой, в тебе моя отрада.
Истинно, в тебе господь явил правду свою и спасительную силу свою.
Я это вижу.
Я это чувствую.
В твоем обращении к миру поистине прозвучит голос самого господа!
И он спрятал письмо: порешили, что оно будет опубликовано после смерти Клайда, не раньше.