Но, даже написав такое письмо, Клайд все же минутами сомневался.
Верно ли, что он спасен?
За такой короткий срок?
Может ли он столь твердо и безоговорочно уповать на бога, как он заявил в своем письме?
Верно ли это?
Жизнь так непостижима.
Будущее так темно.
Правда ли, что есть жизнь за гробом, что есть бог, который встретит его с любовью, как уверяют мать и преподобный Мак-Миллан?
Правда ли это?
А тем временем за два дня до его смерти миссис Грифитс в порыве безмерного ужаса и отчаяния телеграфировала достопочтенному Дэвиду Уотхэму:
"Можете ли вы сказать перед богом, что у вас нет сомнений в виновности Клайда?
Прошу, телеграфируйте.
Иначе кровь его падет на вашу голову.
Его мать".
И секретарь губернатора Роберт Феслер ответил телеграммой:
"Губернатор Уотхэм не считает для себя возможным отменить решение апелляционного суда".
И, наконец, последний день... последний час... Клайда переводят в камеру старого Дома смерти и после бритья и ванны выдают ему черные брюки, белую рубашку без воротничка (потом ее должны были открыть на шее), новые войлочные туфли и серые носки.
В этом наряде ему разрешено еще раз увидеться с матерью и Мак-Милланом, - с шести часов вечера накануне казни и до четырех часов последнего утра им позволено оставаться подле Клайда, беседуя с ним о господней любви и милосердии.
А в четыре часа появился начальник тюрьмы и сказал, что миссис Грифитс пора удалиться, оставив Клайда на попечение Мак-Миллана. (Печальная необходимость, требуемая законом, сказал он.) И затем - последнее прощание Клайда с матерью; в эти минуты, то и дело замолкая, чувствуя, как больно сжимается сердце, он все же с усилием выговорил:
- Мама, ты должна верить, что я умираю покорно и спокойно.
Смерть мне не страшна.
Бог услышал мои молитвы.
Он даровал силы и мир моей душе.
Но про себя он прибавил:
"Так ли?"
И миссис Грифитс воскликнула:
- Сын мой!
Сын мой! Я знаю, знаю, я верю в это!
Я знаю, что искупитель мой жив и не оставит тебя.
Пусть мы умираем, но будем жить вечно!
- Она стояла, подняв глаза к небу, пронзенная страданием.
И вдруг обернулась, схватила Клайда в объятия и долго и крепко прижимала его к груди, шепча: Сынок... мальчик мой...
Голос ее оборвался, она задыхалась... казалось, вся ее сила перешла к нему, и наконец она почувствовала, что должна оставить его, чтобы не упасть... Пошатнувшись, она быстро обернулась к начальнику тюрьмы, который ждал, чтобы отвести ее к обернским друзьям Мак-Миллана.
И потом, в темноте этого зимнего утра, - последние минуты: пришли тюремщики, сделали надрез на правой штанине, чтобы можно было приложить к ноге металлическую пластинку, потом пошли задергивать занавески перед камерами.
- Кажется, пора.
Смелее, сын мой! - это сказал, увидев приближающихся надзирателей, преподобный Мак-Миллан; вместе с ним теперь при Клайде находился и преподобный Гилфорд.
И вот Клайд поднялся с койки, на которой он сидел рядом с Мак-Милланом, слушая чтение 14-й, 15-й и 16-й глав Евангелия от Иоанна:
"Да не смущается сердце ваше.
Веруйте в бога и в меня веруйте".
И потом - последний путь; преподобный Мак-Миллан по правую руку, преподобный Гилфорд по левую, а надзиратели - впереди и позади Клайда.
Но взамен обычных молитв преподобный Мак-Миллан провозгласил:
- Смиритесь под всемогущей десницей господа, дабы он мог вас вознести, когда настанет час.
Возложите на него все заботы свои, ибо он печется о вас.
Да будет мир в душе вашей.
Мудры и праведны пути того, кто через Иисуса Христа, сына своего, после кратких страданий наших призвал нас к вечной славе своей.
"Аз есмь путь, и истина, и жизнь. Лишь через меня придете к отцу небесному".
Но, когда Клайд, направляясь к двери, за которой ждал его электрический стул, пересекал коридор Дома смерти, послышались голоса:
- Прощай, Клайд!
И у Клайда хватило земных мыслей и сил, чтобы отозваться:
- Прощайте все!