И тут же он подумал: в их злосчастной семье всегда так!
Вот он только начинает жить самостоятельно, старается чего-то добиться, выйти в люди и приятно проводить время.
И Эста тоже сделала такую попытку: она тоже старалась добиться чего-то лучшего - и вот чем все это кончилось!
Он почувствовал тоску и обиду.
- Давно ты вернулась, Эста? - повторил он нерешительно, не зная, что говорить. Он начал понимать, что раз Эста оказалась в таком положении, встреча с нею грозит ему новыми расходами, волнениями и несчастиями, - и почти раскаивался в своем любопытстве.
Зачем ему понадобилось прийти сюда?
Теперь, конечно, придется помочь.
- Не так давно, Клайд, кажется, около месяца, не больше.
- Я так и думал: я видел тебя с месяц назад на углу Одиннадцатой и Балтимор-стрит.
Верно? Конечно, это была ты, - прибавил он уже не так весело; эту перемену в его тоне сразу заметила Эста.
Она кивнула в подтверждение.
- Я был уверен, что это ты.
Я сразу сказал маме, но она тогда не согласилась со мной.
Впрочем, она вовсе не так удивилась, как я думал.
Теперь я понимаю почему.
Она вела себя так, словно не хотела, чтобы я говорил с ней об этом.
Но я знал, что не ошибся.
Он посмотрел на сестру, гордый своей проницательностью, и замолчал, не зная, о чем еще говорить, и не совсем уверенный, был ли какой-нибудь смысл и значение в том, что он уже сказал.
Вряд ли это могло помочь Эсте.
И она тоже не знала, как быть: промолчать о своем положении или признаться во всем.
Надо что-то сказать ведь.
Клайд и сам может понять, как ужасно ее состояние.
Ей трудно было выносить его испытующий взгляд.
И, думая не столько о матери, сколько о том, чтобы самой как-то выйти из затруднения, она наконец сказала:
- Бедная мама!
Ты должен понять ее, Клайд.
Она просто не знает, что делать.
Конечно, это я виновата.
Если б я не убежала, я бы не доставила ей столько хлопот.
Она не привыкла иметь дело с такими вещами, и ей так трудно живется...
Эста вдруг отвернулась, плечи ее вздрагивали.
Она низко опустила голову, закрыла лицо руками, и Клайд понял, что она беззвучно плачет.
- Ну, что ты, сестренка! - воскликнул Клайд, подходя ближе; в эту минуту ему было бесконечно жаль Эсту.
- Что с тобой?
Почему ты плачешь?
Разве тот человек, с которым ты уехала, не женился на тебе?
Она покачала головой и зарыдала еще сильнее.
И тут Клайд понял все психологическое, общественное и биологическое значение того, что произошло с сестрой.
С ней случилась беда: она беременна, без денег и без мужа.
Вот почему мать искала комнату, вот почему пыталась занять у него сто долларов!
Она стыдилась Эсты и ее положения, стыдилась не только того, что подумают посторонние, но и того, что подумают Клайд, Джулия и Фрэнк, как может повлиять на них положение сестры, - ведь в глазах людей оно безнравственно, противозаконно.
И потому она от всех старалась скрыть историю с Эстой, рассказывала всякие небылицы, - это для нее, конечно, самое необычное и самое трудное.
И все-таки она не достигла своей цели, ей явно не повезло.
Клайд был снова смущен и озадачен - не только положением сестры и тем, как оно может отразиться на нем и на других членах семьи в таком городе, как Канзас-Сити, но еще и поведением матери, не вполне безупречным и даже отчасти безнравственным, ибо она решилась пойти на обман.
Она уклонилась от прямого ответа, если не просто солгала: ведь она все время знала, что Эста здесь.
И, однако, он не был склонен осуждать ее за это, вовсе нет.
Ложь в этом случае, конечно, была необходимостью даже для такого набожного и правдивого человека, как его мать.
Просто нельзя было допустить, чтобы это стало всем известно.
Он, конечно, не хотел бы, чтобы посторонние узнали, что случилось с Эстой, и если бы мог - помешал бы этому.
Что могут подумать люди?