Весь ее внутренний мир и все ее мечты противоречили этим требованиям религии.
Но у нее не было ни силы Клайда, ни его сопротивляемости, Она была пассивной натурой, со смутным влечением к красивым платьям, шляпкам, туфелькам, лентам и к прочей мишуре, а религия запрещала ей мечтать об этом.
По утрам и днем после школы, а иной раз и вечером она проходила по длинным оживленным улицам.
Ей нравились девушки, гуляющие под руку и шепотом поверяющие друг другу какие-то секреты; нравились юноши, - под их дурачествами и забавной неугомонностью, свойственной молодому животному, чувствовались сила и значение того настойчивого, инстинктивного стремления найти себе пару, которое таится за всеми мыслями и поступками молодого существа.
И когда Эста порою замечала где-нибудь на углу или в подъезде влюбленную пару или встречала томный, испытующий взгляд какого-нибудь искателя приключений, в ней самой поднималось смутное волнение, нервный трепет, громко говоривший в пользу всех зримых и осязаемых радостей земной жизни, а не в пользу бесплотных радостей неба.
И взгляды юношей пронизывали ее, как невидимые лучи, потому что она была хороша собою и с каждым часом становилась все привлекательнее.
И влечение молодых людей пробуждало в ней отклик, вызывало те преобразующие химические реакции, которые лежат в основе всей нравственности и безнравственности мира.
Однажды, когда она возвращалась домой из школы, какой-то фатоватый молодой человек заговорил с нею, потому что она, казалось, всем своим видом вызывала на это.
И мало что могло бы остановить ее, так как она была хоть и не страстной, но податливой натурой.
Однако дома ее так муштровали, внушая, сколь необходимо блюсти скромность, сдержанность, чистоту и тому подобное, что, по крайней мере в данном случае, не было опасности немедленного падения.
Но за этой первой атакой последовали другие, она стала принимать ухаживания или не так быстро убегала, и постепенно была разрушена та стена сдержанности, которую воздвигло данное ей воспитание.
Она стала скрытной и утаивала от родителей свои похождения.
Случалось, молодые люди, не слушая ее протестов, провожали ее, заговаривали с ней.
Они победили ту чрезмерную робость, которая вначале помогла ей отстранять их.
Она стала желать новых встреч, мечтать о какой-то радостной, чудесной, беззаботной любви.
Так медленно, но неудержимо росли в ней эти настроения и желания, - и тут наконец появился этот актер, один: из тех тщеславных, красивых и грубых мужчин, у которых только и есть, что уменье одеваться да внешний лоск, но нет ни на грош нравственности, вкуса, учтивости или хотя бы подлинной нежности; зато в нем было много мужского обаяния, и он сумел за одну неделю, после нескольких встреч, так вскружить голову Эсте, что она оказалась всецело в его власти.
А он, в сущности, был почти равнодушен к ней.
Для этого пошляка она была просто одной из многих девчонок - довольно хорошенькая, явно чувственная и неопытная дурочка, которую можно взять несколькими нежными словами, - надо лишь притвориться влюбленным и пообещать ей в будущем, когда она станет его женой, счастливую, привольную жизнь да поездки по новым местам.
Но ведь те же слова твердил бы и настоящий влюбленный, который остался бы верен навсегда.
Она должна сделать только одно, уверял он: уехать с ним и стать его женой сейчас же, немедля.
К чему промедления, когда встречаются люди, созданные друг для друга.
Здесь, в этом городе, есть препятствия к их браку, - он не может объяснить, какие именно, это касается его друзей; но в Сент-Луисе у него есть друг пастор, который их обвенчает.
У нее будут новые красивые платья, каких она еще никогда и не видела, восхитительные приключения, любовь.
Она будет путешествовать с ним и увидит огромный мир.
У нее не будет никаких забот и тревог, ей придется заботиться только о нем... Для нее все это было правдой - словесным выражением искренней страсти; для него же это был старый и удобный способ обольщения, которым он часто пользовался и раньше, и небезуспешно.
И за одну неделю, в течение которой они встречались урывками - то утром, то днем, то вечером, это нехитрое колдовство увенчалось успехом.
Как-то в апреле в субботу Клайд довольно поздно вернулся домой после дальней прогулки (он предпринял ее, чтобы избежать обычных своих обязанностей во время субботнего молитвенного собрания) и нашел отца и мать в тревоге: Эста исчезла.
Она по обыкновению играла на органе и пела во время этого собрания и казалась такой же, как всегда.
Потом ушла в свою комнату, сказав, что чувствует себя не совсем хорошо и рано ляжет в постель.
Но в одиннадцать часов, как раз перед возвращением Клайда, мать случайно заглянула к ней в комнату и обнаружила, что ее нет ни там, ни где-либо поблизости.
Какая-то перемена в комнате - не видно было платьев и некоторых мелочей, исчез старый чемодан - привлекла внимание матери.
Обыскали весь дом и убедились, что Эсты нигде нет; тогда Эйса вышел на улицу и прошел по ней из конца в конец.
Эста иногда гуляла одна или просто выходила в свободное время посидеть под окнами миссии.
Но и эти поиски были тщетны. Тогда Клайд и отец прошли до угла и дальше по Миссури-авеню.
Эсты нигде не было.
В полночь они вернулись, и волнение в доме, разумеется, усилилось.
Сперва предположили, что Эста, ничего не сказав, отправилась куда-то на прогулку; но когда часы пробили половину первого, потом час, потом половину второго, а Эсты все не было, они уже хотели дать знать в полицию. Но тут Клайд, войдя в комнату сестры, увидел на ее узенькой деревянной кровати приколотую к подушке записку - послание, ускользнувшее от глаз матери.
Он кинулся к ней, охваченный предчувствием; он ведь часто спрашивал себя, каким способом известит родителей, если решится тайно уехать от них: он знал, что они по доброй воле никогда его не отпустят, если только сами не предусмотрят все до мелочей.
А теперь исчезла Эста, и вот записка от нее, - конечно, такая же, какую мог бы оставить и он.
Клайд нетерпеливо схватил ее, спеша прочитать, но в это мгновение в комнату вошла мать и, увидев у него в руках листок бумаги, воскликнула:
- Что это?
Записка?
От нее?
Он протянул ей записку, мать развернула ее и быстро прочла.
Клайд заметил, как широкое строгое лицо матери, всегда красновато-смуглое, побелело, когда она повернулась к дверям.
Крупный рот сжался в резкую прямую линию.
Большая сильная рука, державшая на весу маленькую записку, чуть-чуть дрожала.
- Эйса! - позвала она, входя в соседнюю комнату, где ждал муж; курчавые седеющие волосы на его круглой голове растрепались.
- Прочти это!
Клайд, последовавший за матерью, увидел, как отец нервно схватил записку пухлой рукой, и его старческие, вялые, обмякшие губы странно задвигались.