Пока не расплатишься, можешь ничего не давать мне за комнату.
Она таким неотступным, таким требовательным взглядом смотрела на Клайда, что он был потрясен силой и убедительностью этой просьбы.
И, прежде чем он успел усугубить тревожную печаль, омрачавшую ее лицо, она прибавила:
- Те, другие деньги, были тоже для нее, понимаешь, чтобы она могла приехать сюда, после того как ее... ее... - Она колебалась в выборе слова, но потом докончила: - муж оставил ее в Питсбурге.
Должно быть, она рассказала тебе об этом?
- Да, рассказала, - медленно и печально ответил Клайд.
Конечно, положение Эсты совершенно критическое, раньше он просто не хотел об этом думать.
- Но как же быть, мама! - воскликнул он. Его мучила мысль о лежавших в кармане пятидесяти долларах (как раз та сумма, которая нужна матери) и о том, для чего они предназначены.
- Не знаю, смогу ли я что-нибудь сделать.
На работе я всех еще так мало знаю, мне не у кого просить взаймы.
Да они и зарабатывают не больше моего.
Я мог бы занять немного, только это не очень удобно.
Он запнулся, в горле у него пересохло. Нелегко ему было солгать матери.
Ему никогда еще не случалось лгать в таком серьезном деле - и лгать так низко.
Ведь пятьдесят долларов в эту минуту здесь, у него в кармане. С одной стороны Гортензия, с другой - мать и сестра, и деньги эти могут выручить мать, точно так же как Гортензию, но насколько было бы достойнее помочь матери!
Как ужасно - не помочь!
И как он мог отказать ей?
Клайд нервно облизнул губы и провел рукой по лбу: от волнения лицо его покрылось потом.
Он чувствовал себя измученным, низким, беспомощным перед тем, что произошло.
- А у тебя самого сейчас не найдется немного денег для меня? - Мать почти умоляла.
- Эсте в ее положении необходимы разные вещи, а купить не на что.
- Нет, мама, у меня ничего нет, - сказал он, взглянув на мать, сгорая от стыда, и тотчас отвел глаза; и если бы мать не была так рассеянна в эту минуту, она увидела бы по его лицу, что он лжет.
Клайд ощутил острую боль: он и жалел себя, и вместе с тем презирал, потому что мучился за мать.
О том, чтобы отказаться от Гортензии, нечего и думать.
Она должна принадлежать ему.
Но мать так одинока и беспомощна.
Это постыдно.
Он в самом деле низок, подл.
Не будет ли он впоследствии за это наказан?
Он пытался придумать что-то, какой-нибудь способ достать еще немного денег сверх этих пятидесяти долларов.
Если бы только у него было чуть больше времени, еще недели две-три!
Если бы Гортензия не затеяла покупку этого жакета как раз теперь!
- Вот что я могу сделать, - сказал он, бессмысленно и тупо глядя на мать, которая только горестно вздыхала.
- Пять долларов тебе хоть немного помогут?
- Что ж, и это пригодится, - ответила она.
- Все-таки лучше, чем ничего.
- Ладно, пять долларов я могу дать, - сказал Клайд, думая возместить эти деньги из новых чаевых и надеясь, что неделя будет удачной.
- На той неделе я, может быть, достану еще десять.
Сейчас не могу обещать наверняка.
Мне пришлось занять часть тех денег, которые я дал тебе в тот раз, и я еще не все вернул. Если я начну опять просить взаймы, могут подумать... ты же знаешь, как смотрят на такие вещи.
Мать вздохнула. Какое несчастье, что приходится взваливать на сына такую обузу!
И как раз тогда, когда он старается выбиться в люди.
Как он будет вспоминать об этом впоследствии?
Что подумает о ней, об Эсте, о всей семье?
Несмотря на все свое честолюбие, смелость и упорное стремление к самостоятельности, Клайд всегда казался ей недостаточно крепким физически, недостаточно устойчивым морально и умственно.
И он так нервен и чувствителен, что порою кажется, будто пошел скорее в отца, чем в нее.
Обычно он так легко возбуждается, так быстро устает... все это не слишком полезно и хорошо.
И вот она сама - из-за Эсты, из-за мужа, из-за всей их неудачной жизни - заставляет его напрягать силы и нервы.
- Ну, что же... на нет и суда нет, - сказала она.
- Постараюсь найти какой-то другой выход.