- Я вовсе не желаю, чтобы к этому молодому человеку, пока он будет служить у меня на фабрике, относились иначе, чем ко всем служащим, только потому, что он мой племянник.
Он приезжает сюда работать, а не развлекаться.
И, пока он будет здесь на испытании, вам незачем завязывать с ним светские отношения, - ни в коем случае.
Мне кажется, он не из навязчивых и не вообразит, что мы здесь примем его как равного.
Это было бы глупо.
Позже, если он докажет, что действительно стоит того, способен сам позаботиться о себе, знает свое место и не выскакивает вперед, и если кому-нибудь из вас захочется оказать ему немножко внимания, - ну что ж, тогда посмотрим... но не раньше!
Тем временем служанка Аманда, помощница миссис Трюсдейл, убрала со стола остатки обеда и подала десерт.
Глава семьи редко ел сладкое и обычно, если не было посторонних просматривал в это время биржевые и банковские бюллетени, которые хранились у него в маленькой конторке в библиотеке; так и сегодня - он отодвинул стул, встал и, извинившись перед женой и детьми, ушел в библиотеку, которая помещалась рядом со столовой.
Остальные принялись за десерт.
- Хотела бы я посмотреть, какой он, этот двоюродный брат, - сказала Майра.
- А ты, мама?
- Я тоже.
Надеюсь, он постарается оправдать ожидания вашего отца.
Было бы нехорошо с его стороны, если бы он этого не сделал.
- Я все-таки не понимаю, - заметил Гилберт, - зачем нам выписывать еще людей, когда мы с трудом можем дать работу своим, здешним.
И потом, вообразите, какие тут пойдут разговоры, когда все узнают, что наш двоюродный брат до приезда сюда был всего-навсего рассыльным.
- Но как об этом узнают? - сказала Майра.
- Как узнают?
А как мы можем помешать ему рассказывать о себе? Тогда придется специально предупредить его. И потом, сюда может приехать кто-нибудь, кто видел его там.
- В глазах Гилберта вспыхнул недобрый огонек.
- Впрочем, я надеюсь, что он не станет болтать.
Это, конечно, не принесло бы нам ничего хорошего.
- А я надеюсь, что он не такой скучный, как сыновья дяди Аллена.
По-моему, это самые неинтересные молодые люди на свете.
- Белла! - снова остановила ее миссис Грифитс. 3
Клайд, которого Сэмюэл Грифитс встретил в чикагском "Юнион клубе", был уже не тем юнцом, что бежал из Канзас-Сити три года назад.
Ему теперь исполнилось двадцать лет: он стал выше, крепче, хотя вряд ли намного сильнее, и, конечно, приобрел немалый жизненный опыт.
После того как он бросил дом и службу в Канзас-Сити, ему пришлось столкнуться с многими жизненными трудностями: он узнал, что значит выполнять тяжелую, унизительную работу, ютиться по жалким углам, не иметь ни близких, ни друзей и самому пробивать себе дорогу в жизни. И постепенно в нем развилась известная уверенность в себе, вкрадчивость и такт, на какие за три года перед тем никто не счел бы его способным.
Он теперь одевался далеко не так элегантно, как во время работы в "Грин-Дэвидсон", зато у него выработалось благородство манер, которое производило хорошее впечатление, хотя и не бросалось сразу в глаза.
Но главное, - и это особенно отличало его от Клайда прежних дней, удравшего из Канзас-Сити в товарном вагоне, - он стал гораздо осторожнее и сдержаннее.
Ибо с тех пор как он бежал из Канзас-Сити и должен был пускаться на всяческие ухищрения, чтобы просуществовать, он понял, что его будущее зависит только от него самого.
Его родные - в этом он окончательно убедился - ничем не могли ему помочь.
Все они - и мать, и отец, и Эста - были слишком непрактичны и слишком бедны.
Но в то же время, несмотря на все их затруднения, его сейчас тянуло к ним, особенно к матери, и ко всей старой домашней жизни, которая была привычна ему с детства, - к брату, к сестрам, даже к Эсте; теперь он хорошо понимал, что она, как и он сам, стала жертвой обстоятельств, не зависевших от ее воли.
Часто он с мучительной болью вспоминал о прошлом: как он обращался с матерю, как внезапно прервалась его карьера в Канзас-Сити, каким ударом была для него потеря Гортензии Бригс... Сколько тяжелого перенес он с тех пор и сколько горя, должно быть, доставил матери и Эсте!
Через два дня после своего бегства из Канзас-Сити он добрался до Сент-Луиса; на полпути двое кондукторов нашли его, спрятавшегося в товарном вагоне, и в серое зимнее утро он оказался на снегу, в ста милях от Канзас-Сити, избитый, оглушенный падением; кондукторы избавили его от часов и теплого пальто. В Сент-Луисе ему попался номер канзасской газеты "Стар", и тут он узнал, что его худшие опасения оправдались.
Газета посвящала полтора столбца на первой странице под крупным заголовком подробному описанию случившегося: убита одиннадцатилетняя девочка, дочь состоятельных, хорошо известных в Канзасе родителей (она была сбита с ног, попала под колеса и через час умерла); Спарсер и мисс Сайп находятся в госпитале под арестом; при них, в ожидании их выздоровления, дежурит полицейский; великолепный автомобиль серьезно поврежден; отец Спарсера, служивший у владельца машины, в гневе и отчаянии из-за сумасбродного и явно преступного поведения сына.
Хуже того: злополучный Спарсер, которому уже предъявили обвинение в краже и убийстве, желая, без сомнения, уменьшить свою вину в этой катастрофе, не только назвал имена всех участников поездки и дал адрес отеля, где служили молодые люди, но и заявил что все они наравне с ним виноваты в случившемся, так как вынуждали его, вопреки его желанию, ехать быстрее, - вполне справедливое обвинение, как знал Клайд.
А в отеле Скуайрс сообщил полиции и газетам имена родителей всех, кто у него служил, и их домашние адреса.
Это было самым тяжким ударом.
Далее следовало волнующее описание того, как были потрясены все родные, узнав об их проступке.
Миссис Ретерер, мать Тома, расплакалась и заявила, что ее сын - хороший мальчик и, конечно, не хотел сделать ничего дурного, она в этом уверена.
А миссис Хегленд - пожилая женщина, любящая мать, - сказала, что ее Оскар честнейший и благороднейший юноша в мире и что его, наверно, напоили.
В доме Грифитсов, как описывала "Стар", мать стояла бледная, очень испуганная и расстроенная, ломая руки, и, казалось, не понимала, что произошло: она не хотела верить, что ее сын участвовал в этой прогулке; тут какое-то недоразумение, утверждала она, сын, конечно, скоро вернется и все объяснит.
Но Клайд не вернулся.
И больше он ничего не слышал об этом деле, потому что из страха и перед полицией, и перед самой матерью (он боялся ее скорбных, полных отчаяния глаз) он несколько месяцев не писал домой. Потом один раз написал, сообщил, что жив и здоров и просит мать не тревожиться о нем, но не назвал ни своего нового имени, ни адреса.
Он переезжал с места на место в поисках работы: был в Сент-Луисе, в Пеории, Чикаго, Милуоки. Он мыл посуду в ресторане, продавал содовую воду в маленькой захудалой аптеке, пробовал работать приказчиком в магазине обуви и в бакалейной лавке, - словом, брался за что попало, но все неудачно: либо ему давали расчет, либо сам он бросал работу, потому что она ему не нравилась.
Как-то он отложил из своих заработков и послал матери десять долларов и в другой раз - еще пять.
Года через полтора он решил, что розыски его, вероятно, прекратились и его участие в преступлении уже забыто или признано не настолько значительным, чтобы продолжать преследование. И когда ему удалось в Чикаго получить сносный заработок (он работал возчиком, разъезжал с фургоном, доставляя товары на дом, и это давало ему пятнадцать долларов в неделю), он решился написать матери: теперь он мог сообщить ей, что у него приличное место и что он давно уже ведет себя хорошо, хотя и скрывает свое настоящее имя.
В это время он снимал койку в западной части города на Полина-стрит, и вот тогда-то он и написал такое письмо: