Его особняк!
Значит, это его автомобиль стоит перед гаражом, а через открытые ворота гаража виден еще другой.
И незрелую и, в сущности, слепую и темную душу Клайда вдруг охватило странное настроение, подобное тому, какое вызывают розы, блеск огней, духи и музыка.
Какая красота!
Какая роскошь!
Никому из членов его собственной семьи и не снилось, что дядя живет так!
Какое великолепие!
А его родители так несчастны, так бедны, - они, конечно, и сейчас проповедуют где-нибудь на улицах Канзас-Сити или Денвера.
Руководители миссии!
И хотя ни один из этих богатых родственников, кроме сухаря-кузена (да и то только на фабрике), не потрудился повидаться с ним, хотя его с таким равнодушием назначили на самую черную работу, он все же повеселел и воспрянул духом.
В конце концов, он ведь тоже Грифитс, двоюродный брат и родной племянник важных персон в Ликурге, и, как бы то ни было, теперь он начинает у них работать.
И разве это не означает, что его ждет гораздо лучшее будущее, чем все, на что он мог надеяться до сих пор?
Нужно только вспомнить, что значат Грифитсы здесь и что "значат" Грифитсы в Канзас-Сити или, скажем, в Денвере.
Какой потрясающий контраст!
Но это нужно скрывать как можно тщательнее.
Клайд снова приуныл. Что, если здешние Грифитсы - его дядя, или двоюродный брат, или кто-нибудь из их друзей или служащих - станут наводить справки о его родителях и о его прошлом?
Какой ужас!
Эта история с убитым ребенком в Канзас-Сити!
Жалкое существование родителей!
Эста!
И снова лицо его вытянулось, и мечты померкли.
Вдруг они догадаются!
Вдруг почувствуют!
О, дьявольщина! Кто он, в конце концов?
Что он, в сущности, собой представляет?
Чего он может ожидать от этого великолепного мира, если узнают, почему он сюда явился?
Клайд повернул назад: он был угнетен и даже противен самому себе, ибо разом почувствовал себя совершеннейшим ничтожеством. 6
Комната, которую при помощи миссис Брейли Клайд сиял в тот же день, находилась на Торп-стрит - улице, по своим достоинствам, да и по расстоянию, очень далекой от той, где жил его дядя.
Разница была вполне достаточная, чтобы сдержать возрастающее стремление Клайда считать себя как-никак человеком, близким Сэмюэлу Грифитсу.
Дома здесь были невзрачные, выкрашенные коричневой, серой или бурой краской, изрядно закопченные и ветхие; деревья стояли обнаженные под зимним ветром и все же, наперекор дыму и пыли, словно обещали совсем скоро новую жизнь - листья и цветы мая.
Свернув вместе с миссис Брейли на эту улицу, Клайд увидел унылую, бесцветную толпу: с различных фабрик за рекой возвращались после работы мужчины, девушки и старые девы, похожие на его спутницу.
В дверях дома Клайда и миссис Брейли встретила не слишком вежливая женщина в чистом переднике поверх коричневого платья; она провела их на третий этаж, в довольно просторную и прилично обставленную комнату, и назначила за нее четыре доллара без стола и семь с половиной со столом; миссис Брейли сказала, что он не найдет ничего лучшего за эту цену, и Клайд решил согласиться.
Здесь он и остался, поблагодарив миссис Брейли, и вскоре уже сидел за обеденным столом в обществе нескольких служащих с товарных складов и фабрик - людей вроде тех, с которыми он вначале имел дело на Полина-стрит в Чикаго, прежде чем попал в лучшую обстановку "Юнион клуба".
После обеда он пошел пройтись по главным улицам Ликурга; тут во множестве бродили неопределенного вида рабочие; судя по тому, как выглядели эти улицы днем, он никак не ожидал, что вечером их заполняет такого рода толпа. Здесь были девушки и юноши, мужчины и женщины различных национальностей и типов: американцы, поляки, венгры, французы, англичане; и в большинстве, если не во всех, чувствовалось что-то общее, - они были невежественные, грубые, неотесанные, им недоставало вкуса, живости или уверенности в себе; все это свидетельствовало об их принадлежности к тому низшему миру, с которым сегодня столкнулся Клайд.
Однако на некоторых других улицах и в магазинах поближе к Уикиги-авеню он встретил девушек и молодых людей иного типа, нарядных и оживленных. Несомненно, это были конторские служащие предприятий, расположенных на том берегу.
Клайд бродил по городу с восьми до десяти часов; в десять, точно по уговору, толпа стала редеть и самые людные улицы вдруг совсем опустели.
На каждом шагу он сравнивал все, что видел здесь, с Чикаго и с Канзас-Сити. (Что сказал бы Ретерер, если б увидел его теперь, и особняк его дяди, и фабрику!) И, может быть, потому, что Ликург был так мал, он понравился Клайду: понравились и отель
"Ликург", нарядный, сияющий огнями, очевидно, центр жизни местного общества, и здание почты, и церковь, украшенная шпилем, и старое кладбище, бок о бок с выставкой автомобилей; и тут же за углом новый кинематограф.
И флиртующая молодежь на улицах. И над всем, как смутное предчувствие, юношеский пыл и надежды...
Юношеский пыл и надежды основа всякой созидательной деятельности во всем мире.
Наконец он возвратился в комнату на Торп-стрит, окончательно уверенный, что город нравится ему и он рад здесь остаться.
Как красива Уикиги-авеню!
Какая огромная фабрика у дяди!
Сколько хорошеньких, бойких девушек на улицах!
А в это время Гилберт Грифитс (отец его находился по делам в Нью-Йорке, о чем Гилберт не потрудился сообщить Клайду) решил рассказать матери и сестрам, что он видел Клайда и что это если не скучнейшая, то уж, конечно, и не самая интересная личность на свете.
В тот день, когда приехал Клайд, Гилберт вернулся домой в половине шестого и, встретившись с Майрой, произнес небрежно:
- Ну, наш чикагский родственник сегодня объявился.
- Вот как? - сказала Майра.
- Какой же он?
Так как, по словам отца, Клайд был воспитан и неглуп, она заинтересовалась им; впрочем, зная Ликург, условия работы и жизненные возможности рабочих на таких предприятиях, как фабрика ее отца, она недоумевала, почему Клайд сюда приехал.