- Если хочешь меня напугать, это не так-то просто сделать.
- Он взял газету со стула и бросил ее на стол перед Бернштайном. - Так ты об этом толкуешь?
Тот покосился на первую полосу и кивнул:
- О чем же еще? Отличная статья, просто изумительная.
Однако ты свалял дурака - не надо было оставлять за ним выбор оружия.
Этот Ламон - опасный тип.
В ответ Пьер лишь презрительно усмехнулся и щелкнул пальцами.
- Нет-нет, поверь мне, - продолжал Бернштайн.
- Пойми, дружище, я стараюсь ради твоего же блага.
Я слышал это от одного из сотрудников Лампурда, не помню, от кого именно, - с Ламоном шутки плохи.
В его тоне было что-то такое, от чего руки Пьера мелко задрожали, когда он потянулся к бокалу.
- Знаешь, - не унимался Бернштайн, - он приехал сюда месяц назад из Мюнхена, где жил на офицерских квартирах германского полка - изучал материал для той самой пьесы, которую ты разнес в пух и прах в своей статье.
Там он так прославился на поприще дуэлей, что его называли не иначе как Lamon le diable {Ламон-дьявол (фр.)}, потому-то я и сказал, что ты сделал ошибку, - с рапирой в руке у тебя еще был бы шанс отделаться царапиной, но с пистолетом...
На протяжении этой тирады Пьер изо всех сил пытался сохранять невозмутимое выражение лица, но живописная бледность разлилась по щекам помимо его воли, а когда он заговорил, голос прозвучал хрипло:
- От кого ты узнал о Ламоне?
- Не помню.
В конце концов, какая разница?
Немного поупражняешься в стрельбе сегодня и завтра, чуть-чуть удачи - и о тебе заговорит весь Париж!
Можешь мне поверить: все будут тебе завидовать, но, естественно, при условии, прости, пожалуйста, что Ламон промахнется.
Пьер вздрогнул.
Он уже начал ненавидеть Бернштайна.
Откуда в нем это циничное спокойствие, эта брутальность?
Не иначе как весь рассказ о Ламоне - чистой воды ложь.
Решительно это не может быть правдой, в противном случае Пьер услышал бы о Ламоне гораздо раньше.
Захлестнутый суматохой бредовых мыслей, он сидел и старательно делал вид, что слушает собеседника, а тот без умолку распространялся о Ламоне, делился бульварными сплетнями и излагал последние новости из профессиональной сферы - Пьер не разобрал ни слова. Когда через полчаса Бернштайн заторопился на деловую встречу, он дождался, пока журналист выйдет из кафе, со вздохом облегчения поспешно расплатился и выскочил на улицу.
Какой-то умный человек сказал, что бывают случаи, когда храбрость заключается не в том, чтобы вступить в схватку, а в том, чтобы вовремя ретироваться.
Ради спасения доброго имени Пьера будем считать, что это был как раз такой случай, ибо Пьер решил именно ретироваться.
Он признался себе в этом сразу, без оговорок и стыда, стоя у витрины "Сигоньяка" и глядя невидящими глазами на вереницу проезжавших по улице экипажей.
Рассказ Бернштайна о Ламоновой доблести убедил его всецело и бесповоротно.
Его мучил другой вопрос: возможно ли все это провернуть изящно и без особого ущерба?
Ибо Пьер, относившийся к своей шкуре лишь немногим более трепетно, чем к своей же репутации, страстно желал спасти и то и другое.
Его брови озабоченно сошлись на переносице. Он пожал плечами. Он вздохнул.
Чертов Ламон!
Но теперь, окончательно решив задачу в пользу собственной шкуры, Пьер почувствовал себя гораздо увереннее, и вскоре его мозг заработал в авральном режиме, просчитывая пути отступления.
Об извинениях, разумеется, и речи быть не могло - над ним будет потешаться весь Париж. А что еще хуже, этот демонический Ламон, скорее всего, откажется заключить мир.
В голове возникали сотни вариантов, Пьер перечеркивал их один за другим и готов уже был впасть в отчаяние.
Казалось, не остается ничего, кроме позорного бегства.
И вдруг его глаза блеснули радостью: вот это идея!
Гениально!
Развернувшись, Пьер гигантскими скачками припустил по улице, еще немного, и он бросился бы в Сену и переплыл на другой берег.
Опомнившись через некоторое время, он отдышался и, замахав обеими руками, выскочил на мостовую наперерез свободному экипажу, а в следующую минуту уже стремительно катил по направлению к Монпарнасу.
Вскоре экипаж остановился возле ветхого домишки на улице Ренн.
Пьер велел кучеру подождать, с сомнением огляделся, еще раз посмотрел на вывеску с номером на облупленном фасаде и решился войти.
В конце коридора на втором этаже он отыскал дверь с табличкой: "ALBERT PHILLIPS
Professeur d'Escrime Methode Americaine" {АЛЬБЕРТ ФИЛЛИПС Учитель фехтования Американский стиль (фр.)}
В ответ на стук из-за двери крикнули с сильным американским акцентом: "Войдите" - и Пьер очутился в длинном помещении с голыми стенами и низким потолком. Здесь было не намного светлее и чище, чем в коридоре.
На кресле возле двери валялись учебные рапиры, несколько пар боксерских перчаток и помятая маска для фехтования.
Второе кресло, стоявшее за столом у единственного окна, занимал потасканного вида человечек, который при появлении посетителя медленно повернулся и теперь сидел вполоборота к двери.
Глаза Пьера еще не успели привыкнуть к полумраку, и несколько секунд он стоял молча, беспомощно моргая.
Человечек вопросительно уставился на гостя.