Живописец поклонился и улыбнулся, открывая странно блестящие белые зубы.
-- Мы вас ждали вчера, княжна, -- сказал он Кити.
Он пошатнулся, говоря это, и, повторяя это движение, старался показать, что он это сделал нарочно.
-- Я хотела прийти, но Варенька сказала, что Анна Павловна присылала сказать, что вы не поедете.
-- Как не поедем? -- покраснев и тотчас же закашлявшись, сказал Петров, отыскивая глазами жену. -- Анета, Анета!-- проговорил он громко, и на тонкой белой шее его, как веревки, натянулись толстые жилы.
Анна Павловна подошла.
-- Как же ты послала сказать княжне, что мы не поедем! -- потеряв голос, раздражительно прошептал он ей.
-- Здравствуйте, княжна! -- сказала Анна Павловна с притворною улыбкой, столь непохожею на прежнее ее обращение. -- Очень приятно познакомиться, -- обратилась она к князю. -- Вас давно ждали, князь.
-- Как же ты послала сказать княжне, что мы не поедем? -- хрипло прошептал еще раз живописец еще сердитее, очевидно раздражаясь еще более тем, что голос изменяет ему и он не может дать своей речи того выражения, какое бы хотел.
-- Ах, боже мой!
Я думала, что мы не поедем, -- с досадою отвечала жена.
-- Как же, когда... -- он закашлялся и махнул рукой.
Князь приподнял шляпу и отошел с дочерью.
-- О, ох! -- тяжело вздохнул он, -- о, несчастные!
-- Да, папа, -- отвечала Кити. -- Но надо знать, что у них трое детей, никого прислуги и почти никаких средств.
Он что-то получает от Академии, -- оживленно рассказывала она, стараясь заглушить волнение, поднявшееся в ней вследствие странной в отношении к ней перемены Анны Павловны.
-- А вот и мадам Шталь, -- сказала Кити, указывая на колясочку, в которой, обложенное подушками, в чем-то сером и голубом, под зонтиком лежало что-то.
Это была г-жа Шталь.
Сзади ее стоял мрачный здоровенный работник-немец, катавший ее.
Подле стоял белокурый шведский граф, которого знала по имени Кити.
Несколько человек больных медлили около колясочки, глядя на эту даму, как на что-то необыкновенное.
Князь подошел к ней. И тотчас же в глазах его Кити заметила смущавший ее огонек насмешки.
Он подошел к мадам Шталь и заговорил на том отличном французском языке, на котором столь немногие уже говорят теперь, чрезвычайно учтиво и мило.
-- Не знаю, вспомните ли вы меня, но я должен напомнить себя, чтобы поблагодарить за вашу доброту к моей дочери, -- сказал он ей, сняв шляпу и не надевая ее.
-- Князь Александр Щербацкий, -- сказала мадам Шталь, поднимая на него свои небесные глаза, в которых Кити заметила неудовольствие. -- Очень рада.
Я так полюбила вашу дочь.
-- Здоровье ваше все нехорошо?
-- Да я уж привыкла, -- сказала мадам Шталь и познакомила князя со шведским графом.
-- А вы очень мало переменились, -- сказал ей князь. -- Я не имел чести видеть вас десять или одиннадцать лет.
-- Да, бог дает крест и дает силу нести его.
Часто удивляешься, к чему тянется эта жизнь...
С той стороны! -- с досадой обратилась она к Вареньке, не так завертывавшей ей пледом ноги.
-- Чтобы делать добро, вероятно, -- сказал князь, смеясь глазами.
-- Это не нам судить, -- сказала госпожа Шталь, заметив оттенок выражения на лице князя. -- Так вы пришлете мне эту книгу, любезный граф?
Очень благодарю вас, -- обратилась она к молодому шведу.
-- А! -- вскрикнул князь, увидав московского полковника, стоявшего около, и, поклонившись госпоже Шталь, отошел с дочерью и с присоединившимся к ним московским полковником.
-- Это наша аристократия, князь! -- с желанием быть насмешливым сказал московский полковник, который был в претензии на госпожу Шталь за то, что она не была с ним знакома.
-- Все такая же, -- отвечал князь.
-- А вы еще до болезни знали ее, князь, то есть прежде, чем она слегла?
-- Да.
Она при мне слегла, -- сказал князь.
-- Говорят, она десять лет не встает.
-- Не встает, потому что коротконожка.
Она очень дурно сложена.
-- Папа, не может быть! -- горячо возразила Кити. -- Варенька обожает ее.
И потом она делает столько добра!
У кого хочешь спроси!
Ее и Aline Шталь все знают.
-- Может быть, -- сказал он, пожимая локтем ее руку. -- Но лучше, когда делают так, что у кого ни спроси, никто не знает.
Кити замолчала не потому, чо ей нечего было говорить; но они и отцу не хотела открыть свои тайные мысли.