Я вас полюбила просто, а вы, верно, только затем, чтобы спасти меня, научить меня!
-- Вы несправедливы, -- сказала Варенька.
-- Да я ничего не говорю про других, я говорю про себя.
-- Кити!-- послышался голос матери, -- поди сюда, покажи папа свои коральки.
Кити с гордым видом, не помирившись с своим другом, взяла со стола коральки в коробочке и пошла к матери.
-- Что с тобой?
Что ты такая красная? -- сказали ей мать и отец в один голос.
-- Ничего, -- отвечала она, -- я сейчас приду, и побежала назад.
"Она еще тут!-- подумала она. -- Что я скажу ей, боже мой! что я наделала, что я говорила!
За что я обидела ее?
Что мне делать?
Что я скажу ей?" -- думала Кити и остановилась у двери.
Варенька в шляпе и с зонтиком в руках сидела у стола, рассматривая пружину, которую сломала Кити.
Она подняла голову.
-- Варенька, простите меня, простите! прошептала Кити, подходя к ней. -- Я не помню, что я говорила.
Я...
-- Я, право, не хотела вас огорчать, -- сказала Варенька улыбаясь.
Мир был заключен.
Но с приездом отца для Кити изменился весь тот мир, в котором она жила.
Она не отреклась от всего того, что узнала, но поняла, что она себя обманывала, думая, что может быть тем, чем хотела быть.
Она как будто очнулась; почувствовала всю трудность без притворства и хвастовства удержаться на той высоте, на которую она хотела подняться; кроме того, она почувствовала всю тяжесть этого мира горя, болезней, умирающих, в котором она жила; ей мучительны показались те усилия, которые она употребляла над собой, чтобы любить это, и поскорее захотелось на свежий воздух, в Россию, в Ергушово, куда, как она узнала из письма, переехала уже ее сестра Долли с детьми.
Но любовь ее к Вареньке не ослабела.
Прощаясь, Кити упрашивала ее приехать к ним в Россию.
-- Я приеду, когда вы выйдете замуж, -- сказала Варенька.
-- Я никогда не выйду.
-- Ну, так я никогда не приеду.
-- Ну, так я только для этого выйду замуж.
Смотрите ж, помните обещание! -- сказала Кити.
Предсказания доктора оправдались.
Кити возвратилась домой, в Россию, излеченная.
Она не была так беззаботна и весела, как прежде, но она была спокойна, и московские горести ее стали воспоминанием.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
I.
Сергей Иванович Кознышев хотел отдохнуть от умственной работы и, вместо того чтоб отправиться, по обыкновению, за границу, приехал в конце мая в деревню к брату.
По его убеждениям, самая лучшая жизнь была деревенская.
Он приехал теперь наслаждаться этою жизнию к брату.
Константин Левин был очень рад, тем более что он не ждал уже в это лето брата Николая.
Но, несмотря на свою любовь и уважение к Сергею Ивановичу, Константину Левину было в деревне неловко с братом.
Ему неловко, даже неприятно было видеть отношение брата к деревне.
Для Константина Левина деревня была место жизни, то есть радостей, страданий, труда; для Сергея Ивановича деревня была, с одной стороны, отдых от труда, с другой -- полезное противоядие испорченности, которое он принимал с удовольствием и сознанием его пользы.
Для Константина Левина деревня была тем хороша, что она представляла поприще для труда несомненно полезного; для Сергея Ивановича деревня была особенно хороша тем, что там можно и должно ничего не делать.
Кроме того, и отношение Сергея Ивановича к народу несколько коробило Константина.
Сергей Иванович говорил, что он любит и знает народ, и часто беседовал с мужиками, что он умел делать хорошо, не притворяясь и не ломаясь, и из каждой такой беседы выводил общие данные в пользу народа и в доказательство, что знал этот народ.
Такое отношение к народу не нравилось Константину Левину.
Для Константина народ был только главный участник в общем труде, и, несмотря на все уважение и какую-то ровную любовь к мужику, всосанную им, как он сам говорил, вероятно с молоком бабы-кормилицы, он, как участник с ним в общем деле, иногда приходивший в восхищенье от силы, кротости, справедливости этих людей, очень часто, когда в общем деле требовались другие качества, приходил в озлобление на народ за его беспечность, неряшливость, пьянство, ложь.
Константин Левин, если б у него спросили, любит ли он народ, решительно не знал бы, как на это ответить.
Он любил и не любил народ так же, как и вообще людей.
Разумеется, как добрый человек, он больше любил, чем не любил людей, а потому и народ.
Но любить или не любить народ, как что-то особенное, он не мог, потому что не только жил с народом, не только все его интересы были связаны с народом, но он считал и самого себя частью народа, не видел в себе и народе никаких особенных качеств и недостатков и не мог противопоставлять себя народу.
Кроме того, хотя он долго жил в самых близких отношениях к мужикам как хозяин и посредник, а главное, как советчик (мужики верили ему и ходили верст за сорок к нему советоваться), он не имел никакого определенного суждения о народе, и на вопрос, знает ли он народ, был бы в таком же затруднении ответить, как на вопрос, любит ли он народ.