И это раздражило Левина.
-- Вот к чему! -- горячась, заговорил он. -- Я думаю, что двигатель всех наших действий есть все-таки личное счастье.
Теперь в земских учреждениях я, как дворянин, не вижу ничего, что бы содействовало моему благосостоянию. Дороги -- не лучше и не могут быть лучше; лошади мои везут меня и по дурным.
Доктора и пункта мне не нужно, мировой судья мне не нужен, -- я никогда не обращаюсь к нему и не обращусь.
Школы мне не только не нужны, но даже вредны, как я тебе говорил.
Для меня земские учреждения просто повинность платить восемнадцать копеек с десятины, ездить в город, ночевать с клопами и слушать всякий вздор и гадости, а личный интерес меня не побуждает.
-- Позволь, -- перебил с улыбкой Сергей Иванович, -- личный интерес не побуждал нас работать для освобождения крестьян, а мы работали.
-- Нет! -- все более горячась, перебил Константин. -- Освобождение крестьян было другое дело.
Тут был личный интерес.
Хотелось сбросить с себя это ярмо, которое давило нас, всех хороших людей.
Но быть гласным, рассуждать о том, сколько золотарей нужно и как трубы провести в городе, где я не живу; быть присяжным и судить мужика, укравшего ветчину, и шесть часов слушать всякий вздор, который мелют защитники и прокуроры, и как председатель спрашивает у моего старика Алешки-дурачка:
"Признаете ли вы, господин подсудимый, факт похищения ветчины?" --
"Ась?"
Константин Левин уже отвлекся, стал представлять председателя и Алешку-дурачка; ему казалось, что это все идет к делу.
Но Сергей Иванович пожал плечами.
-- Ну, так что ты хочешь сказать?
-- Я только хочу сказать, что те права, которые меня... мой интерес затрагивают, я буду всегда защищать всеми силами; что когда у нас, у студентов, делали обыск и читали наши письма жандармы, я готов всеми силами защищать эти права, защищать мои права образования, свободы.
Я понимаю военную повинность, которая затрогивает судьбу моих детей, братьев и меня самого; я готов обсуждать то, что меня касается; но судить, куда распределить сорок тысяч земских денег, или Алешу-дурачка судить, -- я не понимаю и не могу.
Константин Левин говорил так, как будто прорвало плотину его слов.
Сергей Иванович улыбнулся.
-- А завтра ты будешь судиться: что же, тебе приятнее было бы, чтобы тебя судили в старой уголовной палате?
-- Я не буду судиться.
Я никого не зарежу, и мне этого не нужно.
Ну уж!-- продолжал он, опять перескакивая к совершенно нейдущему к делу, -- наши учреждения и все это -- похоже на березки, которые мы натыкали, как в троицын день, для того чтобы было похоже на лес, который сам вырос в Европе, и не могу я от души поливать и верить в эти березки!
Сергей Иванович пожал только плечами, выражая этим жестом удивление тому, откуда теперь явились в их споре эти березки, хотя он тотчас же понял то, что хотел сказать этим его брат.
-- Позволь, ведь этак нельзя рассуждать, -- заметил он.
Но Константину Левину хотелось оправдаться в том недостатке, который он знал за собой, в равнодушии к общему благу, и он продолжал.
-- Я думаю, -- сказал Константин, -- что никакая деятельность не может быть прочна, -- если она не имеет основы в личном интересе. Это общая истина, философская, -- сказал он, с решительностью повторяя слово философская, как будто желая показать, что он тоже имеет право, как и всякий, говорить о философии.
Сергей Иванович еще раз улыбнулся.
"И у него там тоже какая-то своя философия есть на службу своих наклонностей", -- подумал он.
-- Ну, уж о философии ты оставь, -- сказал он. -- Главная задача философии всех веков состоит именно в том, чтобы найти ту необходимую связь, которая существует между личным интересом и общим.
Но это не к делу, а к делу то, что мне только нужно поправить твое сравнение.
Березки не натыканы, а которые посажены, которые посеяны, и с ними надо обращаться осторожнее.
Только те народы имеют будущность, только те народы можно назвать историческими, которые имеют чутье к тому, что важно и значительно в их учреждениях, и дорожат ими.
И Сергей Иванович перенес вопрос в область философски-историческую, недоступную для Константина Левина, и показал ему всю несправедливость его взгляда.
-- Что же касается до того, что тебе это не нравится, то, извини меня, -- это наша русская лень и барство, а я уверен, что у тебя это временное заблуждение, и пройдет.
Константин молчал.
Он чувствовал, что он разбит со всех сторон, но он чувствовал вместе с тем, что то, что он хотел сказать, было не понято его братом.
Он не знал только, почему это было не понято: потому ли, что он не умел сказать ясно то, что хотел, потому ли, что брат не хотел, или потому, что не мог его понять.
Но он не стал углубляться в эти мысли и, не возражая брату, задумался о совершенно другом, личном своем деле.
-- Ну, однако, поедем. Сергей Иванович замотал последнюю удочку, Константин отвязал лошадь, и они поехали.
IV.
Личное дело, занимавшее Левина во время разговора его с братом, было следующее: в прошлом году, приехав однажды на покос и рассердившись на приказчика, Левин употребил свое средство успокоения -- взял у мужика косу и стал косить.
Работа эта так понравилась ему, что он несколько раз принимался косить; выкосил весь луг пред домом и нынешний год с самой весны составил себе план -- косить с мужиками целые дни.
Со времени приезда брата он был в раздумье: косить или нет?
Ему совестно было оставлять брата одного по целым дням, и он боялся, чтобы брат не посмеялся над ним за это.
Но, пройдясь по лугу, вспомнив впечатления косьбы, он уже почти решил, что будет косить.
После же раздражительного разговора с братом он опять вспомнил это намерение.
"Нужно физическое движенье, а то мой характер решительно портится", -- подумал он и решился косить, как ни неловко это будет ему перед братом и народом.
С вечера Константин Левин пошел в контору, сделал распоряжение о работах и послал по деревням вызвать на завтра косцов, с тем чтобы косить Калиновый луг, самый большой и лучший.