Она живала в деревне в детстве, и у ней осталось впечатление, что деревня есть спасение от всех городских неприятностей, что жизнь там хотя и не красива (с этим Долли легко мирилась), зато дешева и удобна: все есть, все дешево, все можно достать, и детям хорошо.
Но теперь, хозяйкой приехав в деревню, она увидела, что это все совсем не так, как она думала.
На другой день по их приезде пошел проливной дождь, и ночью потекло в коридоре и в детской, так что кроватки перенесли в гостиную.
Кухарки людской не было; из девяти коров оказались, по словам скотницы, одни тельные, другие первым теленком, третьи стары, четвертые тугосиси; ни масла, ни молока даже детям недоставало.
Яиц не было.
Курицу нельзя было достать; жарили и варили старых, лиловых, жилистых петухов.
Нельзя было достать баб, чтобы вымыть полы, -- все были на картошках.
Кататься нельзя было, потому что одна лошадь заминалась и рвала в дышле.
Купаться было негде, -- весь берег реки был истоптан скотиной и открыт с дороги; даже гулять нельзя было ходить, потому что скотина входила в сад через сломанный забор, и был один страшный бык, который ревел и потому, должно быть, бодался.
Шкафов для платья не было. Какие были, те не закрывались и сами открывались, когда проходили мимо их.
Чугунов и корчаг не было; котла для прачечной и даже гладильной доски для девичьей не было.
Первое время, вместо спокойствия и отдыха попав на эти страшные, с ее точки зрения, бедствия, Дарья Александровна была в отчаянии: хлопотала изо всех сил, чувствовала безвыходность положения и каждую минуту удерживала слезы, навертывавшиеся ей на глаза.
Управляющий, бывший вахмистр, которого Степан Аркадьич полюбил и определил из швейцаров за его красивую и почтительную наружность, не принимал никакого участия в бедствиях Дарьи Александровны, говорил почтительно:
"Никак невозможно, такой народ скверный", и ни в чем не помогал.
Положение казалось безвыходным.
Но в доме Облонских, как и во всех семейных домах, было одно незаметное, но важнейшее и полезнейшее лицо -- Матрена Филимоновна.
Она успокоивала барыню, уверяла ее, что все образуется (это было ее слово, и от нее перенял его Матвей), и сама, не торопясь и не волнуясь, действовала.
Она тотчас же сошлась с приказчицей и в первый же день пила с нею и с приказчиком чай под акациями и обсуждала все дела.
Скоро под акациями учредился клуб Матрены Филимоновны, и тут, через этот клуб, состоявший из приказчицы, старосты и конторщика, стали понемногу уравниваться трудности жизни, и через неделю действительно все образовалось.
Крышу починили, кухарку, куму старостину, достали, кур купили, молока стало доставать и загородили жердями сад, каток сделал плотник, к шкафам приделали крючки, и они стали отворяться не произвольно, и гладильная доска, обернутая солдатским сукном, легла с ручки кресла на комод, и в девичьей запахло утюгом.
-- Ну вот! а вы отчаивались, -- сказала Матрена Филимоновна, указывая на доску.
Даже построили из соломенных щитов купальню.
Лили стала купаться, и для Дарьи Александровны сбылись хотя отчасти ее ожидания, хотя не спокойной, но удобной деревенской жизни.
Спокойною с шестью детьми Дарья Александровна не могла быть.
Один заболевал, другой мог заболеть, третьему недоставало чего-нибудь, четвертый выказывал признаки дурного характера, и т. д. и т. д.
Редко, редко выдавались короткие спокойные периоды.
Но хлопоты и беспокойства эти были для Дарьи Александровны единственно возможным счастьем.
Если бы не было этого, она бы оставалась одна со своими мыслями о муже, который не любил ее.
Но кроме того, как ни тяжелы были для матери страх болезней, самые болезни и горе в виду признаков дурных наклонностей в детях, -- сами дети выплачивали ей уж теперь мелкими радостями за ее горести.
Радости эти были так мелки, что они незаметны были, как золото в песке, и в дурные минуты она видела одни горести, один песок; но были и хорошие минуты, когда она видела одни радости, одно золото.
Теперь, в уединении деревни, она чаще и чаще стала сознавать эти радости...
Часто, глядя на них, она делала всевозможные усилия, чтоб убедить себя, что она заблуждается, что она, как мать, пристрастна к своим детям; все-таки она не могла не говорить себе, что у нее прелестные дети, все шестеро, все в разных родах, но такие, какие редко бывают, -- и была счастлива ими и гордилась ими.
VIII.
В конце мая, когда уже все более или менее устроилось, она получила ответ мужа на свои жалобы о деревенских неустройствах.
Он писал ей, прося прощения в том, что не обдумал всего, и обещал приехать при первой возможности.
Возможность эта не представилась, и до начала июня Дарья Александровна жила одна в деревне.
Петровками, в воскресенье, Дарья Александровна ездила к обедне причащать всех своих детей.
Дарья Александровна в своих задушевных, философских разговорах с сестрой, матерью, друзьями очень часто удивляла их своим вольнодумством относительно религии.
У ней была своя странная религия метемпсихозы, в которую она твердо верила, мало заботясь о догматах церкви.
Но в семье она -- и не для того только, чтобы показывать пример, а от всей души -- строго исполняла все церковные требования, и то, что дети около года не были у причастия, очень беспокоило ее, и, с полным одобрением и сочувствием Матрены Филимоновны, она решила совершить это теперь летом.
Дарья Александровна за несколько дней вперед обдумала, как одеть всех детей.
Были сшиты, переделаны и вымыты платья, выпущены рубцы и оборки, пришиты пуговки и приготовлены ленты.
Одно платье на Таню, которое взялась шить англичанка, испортило много крови Дарье Александровне.
Англичанка, перешивая, сделала выточки не на месте, слишком вынула рукава и совсем было испортила платье.
Тане подхватило плечи так, что видеть было больно.
Но Матрена Филимоновна догадалась вставить клинья и сделать пелеринку.
Дело поправилось, но с англичанкой произошла было почти ссора.
Наутро, однако, все устроилось, и к девяти часам -- срок, до которого просили батюшку подождать с обедней, -- сияющие радостью, разодетые дети стояли у крыльца пред коляской, дожидаясь матери.
В коляску, вместо заминающегося Ворона, запрягли, по протекции Матрены Филимоновны, приказчикова Бурого, и Дарья Александровна, задержанная заботами о своем туалете, одетая в белое кисейное платье, вышла садиться.
Дарья Александровна причесывалась и одевалась с заботой и волнением.