-- Ну, так я ваших коров посмотрю, и, если позволите, я распоряжусь, как их кормить.
Все дело в корме.
И Левин, чтобы только отвлечь разговор, изложил Дарье Александровне теорию молочного хозяйства, состоящую в том, что корова есть только машина для переработки корма в молоко, и т. д.
Он говорил это и страстно желал услыхать подробности о Кити и вместе боялся этого.
Ему страшно было, что расстроится приобретенное им с таким трудом спокойствие.
-- Да, но, впрочем, за всем этим надо следить, а кто же будет? -- неохотно отвечала Дарья Александровна.
Она так теперь наладила свое хозяйство через Матрену Филимоновну, что ей не хотелось ничего менять в нем; да она и не верила знанию Левина в сельском хозяйстве.
Рассуждения о том, что корова есть машина для деланья молока, были ей подозрительны.
Ей казалось, что такого рода рассуждения могут только мешать хозяйству.
Ей казалось все это гораздо проще: что надо только, как объясняла Матрена Филимоновна, давать Пеструхе и Белопахой больше корму и пойла и чтобы повар не уносил помои из кухни для прачкиной коровы.
Это было ясно.
А рассуждения о мучном и травяном корме были сомнительны и неясны.
Главное же, ей хотелось говорить о Кити...
X .
-- Кити пишет мне, что ничего так не желает, как уединения и спокойствия, -- сказала Долли после наступившего молчания.
-- А что, здоровье ее лучше? -- с волнением спросил Левин.
-- Слава богу, она совсем поправилась.
Я никогда не верила, чтоб у нее была грудная болезнь.
-- Ах, я очень рад! -- сказал Левин, и что-то трогательное, беспомощное показалось Долли в его лице в то время, как он сказал это и молча смотрел на нее.
-- Послушайте, Константин Дмитрич, -- сказала Дарья Александровна, улыбаясь своею доброю и несколько насмешливою улыбкой, -- за что вы сердитесь на Кити?
-- Я?
Я не сержусь, -- сказал Левин.
-- Нет, вы сердитесь.
Отчего вы не заехали ни к нам, ни к ним, когда были в Москве?
-- Дарья Александровна, -- сказал он, краснея до корней волос, -- я удивляюсь даже, что вы, с вашею добротой, не чувствуете этого.
Как вам прос-- то не жалко меня, когда вы знаете...
-- Что я знаю?
-- Знаете, что я делал предложение и что мне отказано, -- проговорил Левин, и вся та нежность, которую минуту тому назад он чувствовал к Кити, заменилась в душе его чувством злобы за оскорбление.
-- Почему же вы думаете, что я знаю?
-- Потому что все это знают.
-- Вот уж в этом вы ошибаетесь; я не знала этого, хотя и догадывалась.
-- А! ну так вы теперь знаете.
-- Я знала только то, что что-то было, что ее ужасно мучало, и что она просила меня никогда не говорить об этом.
А если она не сказала мне, то она никому не говорила.
Но что же у вас было?
Скажите мне.
-- Я вам сказал, что было.
-- Когда?
-- Когда я был в последний раз у вас.
-- А знаете, что я вам скажу, -- сказала Дарья Александровна, -- мне ее ужасно, ужасно жалко.
Вы страдаете только от гордости...
-- Может быть, -- сказал Левин, -- но...
Она перебила его:
-- Но ее, бедняжку, мне ужасно и ужасно жалко.
Теперь я все понимаю.
-- Ну, Дарья Александровна, вы меня извините, -- сказал он, вставая. -- Прощайте! Дарья Александровна, до свиданья.
-- Нет, постойте, -- сказала она, схватывая его за рукав. -- Постойте, садитесь.
-- Пожалуйста, пожалуйста, не будем говорить об этом, -- сказал он, садясь и вместе с тем чувствуя, что в сердце его поднимается и шевелится казавшаяся ему похороненною надежда.
-- Если б я вас не любила, -- сказала Дарья Александровна, и слезы выступили ей на глаза, -- если б я вас не знала, как я вас знаю...
Казавшееся мертвым чувство оживало все более и более, поднималось и завладевало сердцем Левина.