-- Да, я теперь все поняла, -- продолжала Дарья Александровна. -- Вы этого не можете понять; вам, мужчинам, свободным и выбирающим, всегда ясно, кого вы любите.
Но девушка в положении ожидания, с этим женским, девичьим стыдом, девушка, которая видит вас, мужчин, издалека, принимает все на слово, -- у девушки бывает и может быть такое чувство, что она не знает, что сказать.
-- Да, если сердце не говорит...
-- Нет, сердце говорит, но вы подумайте: вы, мужчины, имеете виды на девушку, вы ездите в дом, вы сближаетесь, высматриваете, выжидаете, найдете ли вы то, что вы любите, и потом, когда вы убеждены, что любите, вы делаете предложение...
-- Ну, это не совсем так.
-- Все равно, вы делаете предложение, когда ваша любовь созрела или когда у вас между двумя выбираемыми совершился перевес.
А девушку не спрашивают.
Хотят, чтоб она сама выбирала, а она не может выбрать и только отвечает: да и нет.
"Да, выбор между мной и Вронским", -- подумал Левин, и оживавший в душе его мертвец опять умер и только мучительно давил его сердце.
-- Дарья Александровна, -- сказал он, -- так выбирают платье или не знаю какую покупку, а не любовь...
Выбор сделан, и тем лучше...
И повторенья быть не может.
-- Ах, гордость и гордость!-- сказала Дарья Александровна, как будто презирая его за низость этого чувства в сравнении с тем, другим чувством, которое знают одни женщины. -- В то время как вы делали предложение Кити, она именно была в том положении, когда она не могла отвечать.
В ней было колебание.
Колебание: вы или Вронский. -- Его она видела каждый день, вас давно не видала.
Положим, если б она была старше, -- для меня, например, на ее месте не могло бы быть колебанья.
Он мне всегда противен был, и так и кончилось.
Левин вспомнил ответ Кити.
Она сказала: Нет, это не может быть...
-- Дарья Александровна, -- сказал он сухо, -- я ценю вашу доверенность ко мне; я думаю, что вы ошибаетесь.
Но, прав я или неправ, эта гордость, которую вы так презираете, делает то, что для меня всякая мысль о Катерине Александровне невозможна, -- вы понимаете, совершенно невозможна.
-- Я только одно еще скажу: вы понимаете, что я говорю о сестре, которую я люблю, как своих детей.
Я не говорю, чтоб она любила вас, но я только хотела сказать, что ее отказ в ту минуту ничего не доказывает.
-- Я не знаю! -- вскакивая, сказал Левин. -- Если бы вы знали, как вы больно мне делаете!
Все равно, как у вас бы умер ребенок, а вам бы говорили: а вот он был бы такой, такой, и мог бы жить, и вы бы на него радовались.
А он умер, умер, умер...
-- Как вы смешны, -- сказала Дарья Александрова с грустною усмешкой, несмотря на волнение Левина. -- Да, я теперь все больше и больше понимаю, -- продолжала она задумчиво. -- Так вы не приедете к нам, когда Кити будет?
-- Нет, не приеду.
Разумеется, я не буду избегать Катерины Александровны, но, где могу, постараюсь избавить ее от неприятности моего присутствия.
-- Очень, очень вы смешны, -- повторила Дарья Александровна, с нежностью вглядываясь в его лицо. -- Ну, хорошо, так как будто мы ничего про это не говорили.
Зачем ты пришла, Таня? -- сказала Дарья Александровна по-французски вошедшей девочке.
-- Где моя лопатка, мама?
-- Я говорю по-французски, и ты так же скажи.
Девочка хотела сказать, но забыла, как лопатка по-французски; мать ей подсказала и потом по-французски же сказала, где отыскать лопатку.
И это показалось Левину неприятным.
Все теперь казалось ему в доме Дарьи Александровны и в ее детях совсем уже не так мило, как прежде.
"И для чего она говорит по-французски с детьми? подумал он. -- Как это неестественно и фальшиво!
И дети чувствуют это. Выучить по-французски и отучить от искренности", -- думал он сам с собой, не зная того, что Дарья Александровна все это двадцать раз уже передумала и все-таки, хотя и в ущерб искренности, нашла необходимым учить этим путем своих детей.
-- Но куда же вам ехать?
Посидите.
Левин остался до чая, но веселье его все исчезло, и ему было неловко.
После чая он вышел в переднюю велеть подавать лошадей и, когда вернулся, застал Дарью Александровну взволнованную, с расстроенным лицом и слезами на глазах.
В то время как Левин выходил, случилось для Дарьи Александровны событие, разрушившее вдруг все ее сегодняшнее счастье и гордость детьми.
Гриша и Таня подрались за мячик.
Дарья Александровна, услышав крик в детской, выбежала и застала их в ужасном виде.
Таня держала Гришу за волосы, а он, с изуродованным злобой лицом, бил ее кулаками куда попало.
Что-то оборвалось в сердце Дарьи Александровны, когда она увидала это.
Как будто мрак надвинулся на ее жизнь: она поняла, что те ее дети, которыми она так гордилась, были не только самые обыкновенные, но даже нехорошие, дурно воспитанные дети, с грубыми, зверскими наклонностями, злые дети.
Она ни о чем другом не могла говорить и думать и не могла не рассказать Левину своего несчастья.
Левин видел, что она несчастлива, и постарался утешить ее, говоря, что это ничего дурного не доказывает, что все дети дерутся; но, говоря это, в душе своей Левин думал: