"Нет, я не буду ломаться и говорить по-французски со своими детьми, но у меня будут не такие дети: надо только не портить, не уродовать детей, и они будут прелестны.
Да, у меня будут не такие дети".
Он простился и уехал, и она не удерживала его.
XI.
В половине июля к Левину явился староста сестриной деревни, находившейся за двадцать верст от Покровского, с отчетом о ходе дел и о покосе.
Главный доход с имения сестры получался за заливные луга.
В прежние годы покосы разбирались мужиками по двадцати рублей за десятину.
Когда Левин взял именье в управление, он, осмотрев покосы, нашел, что они стоят дороже, и назначил цену за десятину двадцать пять рублей.
Мужики не дали этой цены и, как подозревал Левин, отбили других покупателей.
Тогда Левин поехал туда сам и распорядился убирать луга частию наймом, частию из доли.
Свои мужики препятствовали всеми средствами этому нововведению, но дело пошло, и в первый же год за луга было выручено почти вдвое.
В третьем и прошлом году продолжалось то же противодействие мужиков, и уборка шла тем же порядком.
В нынешнем году мужики взяли все покосы из третьей доли, и теперь староста приехал объявить, что покосы убраны и что он, побоявшись дождя, пригласил конторщика, при нем разделил и сметал уже одиннадцать господских стогов.
По неопределеным ответам на вопрос о том, сколько было сена на главном лугу, по поспешности старосты, разделившего сено без спросу, по всему тону мужика Левин понял, что в этом дележе сена что-то нечисто, и решился съездить сам поверить дело.
Приехав в обед в деревню и оставив лошадь у приятеля-старика, мужа братниной кормилицы, Левин вошел к старику на пчельник, желая узнать от него подробности об уборке покоса.
Говорливый благообразный старик Парменыч радостно принял Левина, показал ему все свое хозяйство, рассказал все подробности о своих пчелах и о роевщине нынешнего года; но на вопросы Левина о покосе говорил неопределенно и неохотно.
Это еще более утвердило Левина в его предположениях.
Он пошел на покос и осмотрел стога.
В стогах не могло быть по пятидесяти возов, и, чтоб уличить мужиков, Левин велел сейчас же вызвать возившие сено подводы, поднять один стог и перевезти в сарай.
Из стога вышло только тридцать два воза.
Несмотря на уверения старосты о пухлявости сена и о том, как оно улеглось в стогах, и на его божбу о том, что все было по-божески, Левин настаивал на своем, что сено делили без его приказа и что он потому не принимает этого сена за пятьдесят возов в стогу.
После долгих споров дело решили тем, чтобы мужикам принять эти одиннадцать стогов, считая по пятидесяти возов, на свою долю, а на господскую долю выделять вновь.
Переговоры эти и дележ копен продолжались до полдника.
Когда последнее сено было разделено, Левин, поручив остальное наблюдение конторщику, присел на отмеченной тычинкой ракитника копне, любуясь на кипящий народом луг.
Пред ним, в загибе реки за болотцем, весело треща звонкими голосами, двигалась пестрая вереница баб, и из растрясенного сена быстро вытягивались по светло-зеленой отаве серые извилистые валы.
Следом за бабами шли мужики с вилами, и из валов вырастали широкие, высокие, пухлые копны.
Слева по убранному уже лугу гремели телеги, и одна за другою, подаваемые огромными навилинами, исчезали копны, и на место их навивались нависающие на зады лошадей тяжелые воза душистого сена.
-- За погодку убрать!
Сено же будет! -- сказал старик, присевший подле Левина. -- Чай, не сено!
Ровно утятам зерна рассыпь, как подбирают!прибавил он, указывая на навиваемые копны. -- С обеда половину добрую свезли.
-- Последнюю, что ль? -- крикнул он на малого, который, стоя на переду тележного ящика и помахивая концами пеньковых вожжей, ехал мимо.
-- Последнюю, батюшка! -- прокричал малый, придерживая лошадь, и, улыбаясь, оглянулся на веселую, тоже улыбавшуюся румяную бабу, сидевшую в тележном ящике, -- и погнал дальше.
-- Это кто же?
Сын? -- спросил Левин.
-- Мой меньшенький, -- с ласковою улыбкой сказал старик.
-- Какой молодец!
-- Ничего малый.
-- Уж женат?
-- Да, третий год пошел в Филипповки.
-- Что ж, и дети есть?
-- Какие дети!
Год целый не понимал ничего, да и стыдился, -- отвечал старик. -- Ну, сено!
Чай настоящий!-- повторил он, желая переменить разговор.
Левин внимательно присмотрелся к Ваньке Парменову и его жене.
Они недалеко от него навивали копну.
Иван Парменов стоял на возу, принимая, разравнивая и отаптывая огромные навилины сена, которые сначала охапками, а потом вилами ловко подавала ему его молодая красавица хозяйка.
Молодая баба работала легко, весело и ловко.
Крупное, слежавшееся сено не бралось сразу на вилы.
Она сначала расправляла его, всовывала вилы; потом упругим и быстрым движением налегала на них всею тяжестью своего тела и тотчас же, перегибая перетянутую красным кушаком спину, выпрямлялась и, выставляя полную грудь из-под белой занавески, с ловкою ухваткой перехватывала руками вилы и вскидывала навилину высоко на воз.
Иван поспешно, видимо стараясь избавить ее от всякой минуты лишнего труда, подхватывал, широко раскрывая руки, подаваемую охапку и расправлял ее на возу.