А в душе Алексея Александровича несмотря на полное теперь, как ему казалось, презрительное равнодушие к жене, оставалось в отношении к ней одно чувство -- нежелание того, чтоб она беспрепятственно могла соединиться с Вронским, чтобы преступление ее было для нее выгодно.
Одна мысль эта так раздражала Алексея Александровича, что, только представив себе это, он замычал от внутренней боли и приподнялся и переменил место в карете и долго после того, нахмуренный, завертывал свои зябкие и костлявые ноги пушистым пледом.
"Кроме формального развода, можно было еще поступить, как Карибанов, Паскудин и этот добрый Драм, то есть разъехаться с женой", -- продолжал он думать, успокоившись; но и эта мера представляла те же неудобства позора, как и при разводе, и главное -- это, точно так же как и формальный развод, бросало его жену в объятия Вронского.
"Нет, это невозможно, невозможно! -- опять принимаясь перевертывать свой плед, громко заговорил он. -- Я не могу быть несчастлив, но и она и он не должны быть счастливы".
Чувство ревности, которое мучало его во время неизвестности, прошло в ту минуту, когда ему с болью был выдернут зуб словами жены.
Но чувство это заменилось другим: желанием, чтоб она не только не торжествовала, но получила возмездие за свое преступление.
Он не признавал этого чувства, но в глубине души ему хотелось, чтоб она пострадала за нарушение его спокойствия и чести.
И, вновь перебрав условия дуэли, развода, разлуки и вновь отвергнув их, Алексей Александрович убедился, что выход был только один -- удержать ее при себе, скрыв от света случившееся и употребив все зависящие меры для прекращения связи и главное -- в чем самому себе он не признавался -- для наказания ее.
"Я должен объявить свое решение, что, обдумав то тяжелое положение, в которое она поставила семью, все другие выходы будут хуже для обеих сторон, чем внешнее status quo, и что таковое я согласен соблюдать, но под строгим условием исполнения с ее стороны моей воли, то есть прекращения отношений с любовником", В подтверждение этого решения, когда оно уже было окончательно принято, Алексею Александровичу -- пришло еще одно важное соображение.
"Только при таком решении я поступаю и сообразно с религией, -- сказал он себе, -- только при этом решении я не отвергаю от себя преступную жену, а даю ей возможность исправления и даже -- как ни тяжело это мне будет -- посвящаю часть своих сил на исправление и спасение ее".
Хотя Алексей Александрович и знал, что он не может иметь на жену нравственного влияния, что из всей этой попытки исправления ничего не выйдет, кроме лжи; хотя, переживая эти тяжелые минуты, он и не подумал ни разу о том, чтоб искать руководства в религии, -- теперь, когда его решение совпадало с требованиями, как ему казалось, религии, эта религиозная санкция его решения давала ему полное удовлетворение иотчасти успокоение.
Ему было радостно думать, что и в столь важном жизненном деле никто не в состоянии будет сказать, что он не поступил сообразно с правилами той религии, которой знамя он всегда держал высоко среди общего охлаждения и равнодушия.
Обдумывая дальнейшие подробности, Алексей Александрович не видел даже, почему его отношения к жене не могли оставаться такие же почти, как и прежде.
Без сомнения, он никогда не будет в состоянии возвратить ей своего уважения; но не было и не могло быть никаких причин ему расстроивать свою жизнь и страдать вследствие того, что она была дурная и неверная жена.
"Да, пройдет время, все устрояющее время, и отношения восстановятся прежние, -- сказал себе Алексей Александрович, -- то есть восстановятся в такой степени, что я не буду чувствовать расстройства в течении своей жизни.
Она должна быть несчастлива, но я не виноват и потому не могу быть несчастлив".
XIV.
Подъезжая к Петербургу, Алексей Александрович не только вполне остановился на этом решении, но и составил в своей голове письмо, которое он напишет жене.
Войдя в швейцарскую, Алексей Александрович взглянул на письма и бумаги, принесенные из министерства, и велел внести за собой в кабинет.
-- Отложить и никого не принимать, -- сказал он на вопрос швейцара, с некоторым удовольствием, служившим признаком его хорошего расположения духа, ударяя на слове "не принимать".
В кабинете Алексей Александрович прошелся два раза и остановился у огромного письменного стола, на котором уже были зажжены вперед вошедшим камердинером шесть свечей, потрещал пальцами и сел, разбирая письменные принадлежности.
Положив локти на стол, он склонил набок голову, подумал с минуту и начал писать, ни одной секунды не останавливаясь.
Он писал без обращения к ней и по-французски, употребляя местоимение "вы", не имеющее того характера холодности, который оно имеет на русском языке.
"При последнем разговоре нашем я выразил вам мое намерение сообщить свое решение относительно предмета этого разговора.
Внимательно обдумав все, я пишу теперь с целью исполнить это обещание.
Решение мое следующее: каковы бы ни были ваши поступки, я не считаю себя вправе разрывать тех уз, которыми мы связаны властью свыше.
Семья не может быть разрушена по капризу, произволу или даже по преступлению одного из супругов, и наша жизнь должна идти, как она шла прежде.
Это необходимо для меня, для вас, для нашего сына.
Я вполне уверен, что вы раскаялись и раскаиваетесь в том, что служит поводом настоящего письма, и что вы будете содействовать мне в том, чтобы вырвать с корнем причину нашего раздора и забыть прошедшее.
В противном случае вы сами можете предположить то, что ожидает вас и вашего сына.
Обо всем этом более подробно надеюсь переговорить при личном свидании.
Так как время дачного сезона кончается, я просил бы вас переехать в Петербург как можно скорее, не позже вторника.
Все нужные распоряжения для вашего переезда будут сделаны.
Прошу вас заметить, что я приписываю особенное значение исполнению этой моей просьбы.
А. Каренин
Р. S. При этом письме деньги, которые могут понадобиться для ваших расходов".
Он прочел письмо и остался им доволен, особенно тем, что он вспомнил приложить деньги; не было ни жестокого слова, ни упрека, но не было и снисходительности.
Главное же -- был золотой мост для возвращения.
Сложив письмо и загладив его большим массивным ножом слоновой кости и уложив в конверт с деньгами, он с удовольствием, которое всегда возбуждаемо было в нем обращением со своими хорошо устроенными письменными принадлежностями, позвонил.
-- Передашь курьеру, чтобы завтра доставил Анне Аркадьевне на дачу, -- сказал он и встал.
-- Слушаю, ваше превосходительство; чай в кабинет прикажете?
Алексей Александрович велел подать чай в кабинет и, играя массивным ножом, пошел к креслу, у которого была приготовлена лампа и начатая французская книга о евгюбических надписях.
Над креслом висел овальный, в золотой раме, прекрасно сделанный знаменитым художником портрет Анны.
Алексей Александрович взглянул на него.
Непроницаемые глаза насмешливо и нагло смотрели на него, как в тот последний вечер их объяснения.
Невыносимо нагло и вызывающе подействовал на Алексея Александровича вид отлично сделанного художником черного кружева на голове, черных волос и белой прекрасной руки с безымянным пальцем, покрытым перстнями.
Поглядев на портрет с минуту, Алексей Александрович вздрогнул так, что губы затряслись и произвели звук "брр", и отвернулся.
Поспешно сев в кресло, он раскрыл книгу.
Он попробовал читать, но никак не мог восстановить в себе весьма живого прежде интереса к евгюбическим надписям.
Он смотрел в книгу и думал о другом.