"Разве я могу не любить его? -- говорила она себе, вникая в его испуганный и вместе обрадованный взгляд. -- И неужели он будет заодно с отцом, чтобы казнить меня?
Неужели не пожалеет меня?"
Слезы уже текли по ее лицу, и, чтобы скрыть их, она порывисто встала и почти выбежала на террасу.
После грозовых дождей последних дней наступила холодная, ясная погода.
При ярком солнце, сквозившем сквозь отмытые листья, в воздухе было холодно.
Она вздрогнула и от холода и от внутреннего ужаса, с новою силою охвативших ее на чистом воздухе.
-- Поди, поди к Mariette, -- сказала она Сереже, вышедшему было за ней, и стала ходить по соломенному ковру террасы.
"Неужели они не простят меня, не поймут, как это все не могло быть иначе?" -- сказала она себе.
Остановившись и взглянув на колебавшиеся от ветра вершины осины с отмытыми, ярко блистающими на холодном солнце листьями, она поняла, что они не простят, что все и все к ней теперь будут безжалостны, как это небо, как эта зелень.
И опять она почувствовала, что душе у ней начинало двоиться.
"Не надо, не надо думать, -- сказала она себе. -- Надо собираться.
Куда?
Когда?
Кого взять с собой?
Да, в Москву, на вечернем поезде.
Аннушка и Сережа, и только самые необходимые вещи.
Но прежде надо написать им обоим".
Она быстро пошла в дом, в свой кабинет, села к столу и написала мужу: "После того, что произошло, я не могу более оставаться в вашем доме.
Я уезжаю и беру с собою сына.
Я не знаю законов и потому не знаю, с кем из родителей должен быть сын; но я беру его с собой, потому что без него я не могу жить.
Будьте великодушны, оставьте мне его".
До сих пор она писала быстро и естественно, но призыв к его великодушию, которого она не признавала в нем, и необходимость заключить письмо чем-нибудь трогательным остановили ее.
"Говорить о своей вине и своем раскаянии я не могу, потому что..."
Опять она остановилась, не находя связи в своих мыслях.
"Нет, -- сказала она себе, -- ничего не надо", и разорвав письмо, переписала его, исключив упоминание о великодушии, и запечатала.
Другое письмо надо было писать к Вронскому.
"Я объявила мужу", -- писала она и долго сидела, не силах будучи писать далее.
Это было так грубо, так неженственно.
"И потом, что же могу я писать ему?" -- сказала она себе.
Опять краска стыда покрыла ее лицо, вспомнилось его спокойствие, и чувство досады к нему заставило ее разорвать на мелкие клочки листок с написанною фразой.
"Ничего не нужно", -- сказала она себе и, сложив бювар, пошла наверх, объявила гувернантке и людям, что она едет нынче в Москву, и тотчас принялась за укладку вещей.
XVI.
По всем комнатам дачного дома ходили дворники, садовники и лакеи, вынося вещи.
Шкафы и комоды были раскрыты; два раза бегали в лавочку за бечевками; по полу валялась газетная бумага.
Два сундука, мешки и увязанные пледы были снесены в переднюю.
Карета и два извозчика стояли у крыльца.
Анна, забывшая за работой укладки внутреннюю тревогу, укладывала, стоя пред столом в своем кабинете, свой дорожный мешок, когда Аннушка обратила ее внимание на стук подъезжающего экипажа.
Анна взглянула в окно и увидала у крыльца курьера Алексея Александровича, который звонил у входной двери.
-- Поди узнай, что такое, -- сказала она и с спокойною готовностью на все, сложив руки на коленах, села на кресло.
Лакей принес толстый пакет, надписанный рукою Алексея Александровича.
-- Курьеру приказано привезти ответ, -- сказал он.
-- Хорошо, -- сказала она и, как только человек вышел, трясущимися пальцами разорвала письмо.
Пачка заклеенных в бандерольке неперегнутых ассигнаций выпала из него.
Она высвободила письмо и стала читать с конца.
"Я сделал приготовления для переезда, я приписываю значение исполнению моей просьбы", -- прочла она.
Она пробежала дальше, назад, прочла все и еще раз прочла письмо все сначала.
Когда она кончила, она почувствовала, что ей холодно и что над ней обрушилось такое страшное несчастие, какого она не ожидала.
Она раскаивалась утром в том, что она сказала мужу, и желала только одного, чтоб эти слова были как бы не сказаны.
И вот письмо это признавало слова несказанными и давало ей то, чего она желала.
Но теперь это письмо представлялось ей ужаснее всего, что только она могла себе представить.