-- Я не пойду, -- сказала Лиза, улыбаясь и подсаживаясь к Анне. -- Вы тоже не пойдете? что за охота играть в крокет!
-- Нет, я люблю, -- сказала Анна.
-- Вот, вот как вы делаете, что вам не скучно?
На вас взглянешь -- весело.
Вы живете, а я скучаю.
-- Как скучаете?
Да вы самое веселое общество Петербурга, -- сказала Анна.
-- Может быть, тем, которые не нашего общества, еще скучнее; но нам, мне наверно, не весело, а ужасно, ужасно скучно.
Сафо, закурив папиросу, ушла в сад с двумя молодыми людьми.
Бетси и Стремов остались за чаем.
-- Как, скучно? -- сказала Бетси. -- Сафо говорит, что они вчера очень веселились у вас.
-- Ах, такая тоска была! -- сказала Лиза Меркалова. -- Мы поехали все ко мне после скачек.
И все те же, и все те же!
Все одно и то же.
Весь вечер провалялись по диванам.
Что же тут веселого?
Нет, как вы делаете, чтобы вам не было скучно? -- опять обратилась она к Анне. -- Стоит взглянуть на вас, и видишь -- вот женщина, которая может быть счастлива, несчастна, но не скучает.
Научите, как вы это делаете?
-- Никак не делаю, -- отвечала Анна, краснея от этих привязчивых вопросов.
-- Вот это лучшая манера, -- вмешался в разговор Стремов.
Стремов был человек лет пятидесяти, полуседой, еще свежий, очень некрасивый, но с характерным и умным лицом.
Лиза Меркалова была племянница его жены, и он проводил все свои свободные часы с нею.
Встретив Анну Каренину, он, по службе враг Алексея Александровича, как светский и умный человек, постарался быть с нею, женой своего врага, особенно любезным.
-- "Никак", -- подхватил он, тонко улыбаясь, -- это лучшее средство.
Я давно вам говорю, -- обратился он к Лизе Меркаловой, -- что для того, чтобы не было скучно, надо не думать, что будет скучно.
Это все равно, как не надо бояться, что не заснешь, если боишься бессонницы.
Это самое и сказала вам Анна Аркадьевна.
-- Я бы очень рада была, если бы сказала это, потому что это не только умно, это правда, -- улыбаясь, сказала Анна.
-- Нет, вы скажите, отчего нельзя заснуть и нельзя не скучать?
-- Чтобы заснуть, надо поработать, и чтобы веселиться, надо тоже поработать.
-- Зачем же я буду работать, когда моя работа никому не нужна?
А нарочно притворяться я не умею и не хочу.
-- Вы неисправимы, -- сказал Стремов, не глядя на нее, и опять обратился к Анне.
Редко встречая Анну, он не мог ничего ей сказать, кроме пошлостей, но он говорил эти пошлости, о том, когда она переезжает в Петербург, о том, как ее любит графиня Лидия Ивановна, -- с таким выражением, которое показывало, что он от всей души желает быть ей приятным и показать свое уважение и даже более.
Вошел Тушкевич, объявив, что все общество ждет игроков в крокет.
-- Нет, не уезжайте, пожалуйста, -- просила Лиза Меркалова, узнав, что Анна уезжает.
Стремов присоединился к ней.
-- Слишком большой контраст, -- сказал он, -- ехать после этого общества к старухе Вреде.
И потом для нее вы будете случаем позлословить, а здесь вы только возбудите другие, самые хорошие и противоположные злословию чувства, -- сказал он ей.
Анна на минуту задумалась в нерешительности.
Лестные речи этого умного человека, наивная, детская симпатия, которую выражала к ней Лиза Меркалова, и вся эта привычная-светская обстановка -- все это было так легко, а ожидало ее такое трудное, что она с минуту была в нерешимости, не остаться ли, не отдалить ли еще тяжелую минуту объяснения.
Но, вспомнив, что ожидает ее одну дома, если она не примет никакого решения, вспомнив этот страшный для нее и в воспоминании жест, когда она взялась обеими руками за волосы, она простилась и уехала.
XIX.
Вронский, несмотря на свою легкомысленную с виду светскую жизнь, был человек, ненавидевший беспорядок.
Еще смолоду, бывши в корпусе, он испытал унижение отказа, когда он, запутавшись, попросил взаймы денег и с тех пор он ни разу не ставил себя в такое положение.
Для того чтобы всегда вести свои дела в порядке, он, смотря по обстоятельствам, чаще или реже, раз пять в год, уединялся и приводил в ясность все свои дела.
Он называл это посчитаться, или faire la lessive.
Проснувшись поздно на другой день после скачек, Вронский, не бреясь и не купаясь, оделся в китель и, разложив на столе деньги, счеты, письма, принялся за работу.
Петрицкий, зная, что в таком положении он бывал сердит, проснувшись и увидав товарища за письменным столом, тихо оделся и вышел, не мешая ему.
Всякий человек, зная до малейших подробностей всю сложность условий, его окружающих, невольно предполагает, что сложность этих условий и трудность их уяснения есть только его личная, случайная особенность, и никак не думает, что другие окружены такою же сложностью своих личных условий, как и он сам.