Отношения к мужу были яснее всего.
С той минуты, как Анна полюбила Вронского, он считал одно свое право на нее неотъемлемым.
Муж был только излишнее и мешающее лицо.
Без сомнения, он был в жалком положении, но что было делать?
Одно, на что имел право муж, это было на то, чтобы потребовать удовлетворения с оружием в руках, и на это Вронский был готов с первой минуты.
Но в последнее время явились новые, внутренние отношения между ним и ею, пугавшие Вронского своею неопределенностью.
Вчера только она объявила ему, что она беременна.
И он почувствовал, что это известие и то, чего она ждала от него, требовало чего-то такого, что не определено вполне кодексом тех правил, которыми он руководствовался в жизни.
И действительно, он был взят врасплох, и в первую минуту, когда она объявила о своем положении, сердце его подсказало ему требование оставить мужа.
Он сказал это, но теперь, обдумывая, он видел ясно, что лучше было бы обойтись без этого, и вместе с тем, говоря это себе, боялся -- не дурно ли это?
"Если я сказал оставить мужа, то это значит соединиться со мной. Готов ли я на это?
Как я увезу ее теперь, когда у меня нет денег?
Положим, это я мог бы устроить...
Но как я увезу ее, когда я на службе?
Если я сказал это, то надо быть готовым на это, то есть иметь деньги и выйти в отставку".
И он задумался.
Вопрос о том, выйти или не выйти в отставку, привел его к другому, тайному, ему одному известному, едва ли не главному, хотя и затаенному интересу всей его жизни.
Честолюбие была старинная мечта его детства и юности, мечта, в которой он и себе не признавался, но которая была так сильна, что и теперь эта страсть боролась с его любовью.
Первые шаги его в свете и на службе были удачны, но два года тому назад он сделал грубую ошибку.
Он, желая выказать свою независимость и подвинуться, отказался от предложенного ему положения, надеясь, что отказ этот придаст ему большую цену; но оказалось, что он был слишком смел, и его оставили; и, волей-неволей сделав себе положение человека независимого, он носил его, весьма тонко и умно держа себя, так, как будто он ни на кого не сердился, не считал себя никем обиженным и желает только того, чтоб его оставили в покое, потому что ему весело.
В сущности же ему еще с прошлого года, когда он уехал в Москву, перестало быть весело.
Он чувствовал, что это независимое положение человека, который все бы мог, но ничего не хочет, уже начинает сглаживаться, что многие начинают думать, что он ничего бы и не мог, кроме того, как быть честным и добрым малым.
Наделавшая столько шума и обратившая общее внимание связь его с Карениной, придав ему новый блеск, успокоила на время точившего его червя честолюбия, но неделю тому назад этот червь проснулся с новою силой.
Его товарищ с детства, одного круга, одного общества и товарищ по корпусу, Серпуховской, одного с ним выпуска, с которым он соперничал и в классе, и в гимнастике, и в шалостях, и в мечтах честолюбия, на днях вернулся из Средней Азии, получив там два чина и отличие, редко даваемое столь молодым генералам.
Как только он приехал в Петербург, заговорили о нем как о вновь поднимающейся звезде первой величины.
Ровесник Вронскому и однокашник, он был генерал и ожидал назначения, которое могло иметь влияние на ход государственных дел, а Вронский был хоть и независимый, и блестящий, и люби-- мый прелестною женщиной, но был только ротмистром, которому предоставляли быть независимым сколько ему угодно.
"Разумеется, я не завидую и не могу завидовать Серпуховскому, но его возвышение показывает мне, что стоит выждать время, и карьера человека, как я, может быть сделана очень скоро.
Три года тому назад он был в том же положении, как и я.
Выйдя в отставку, я сожгу свои корабли.
Оставаясь на службе, я ничего не теряю.
Она сама сказала, что не хочет изменять своего положения.
А я, с ее любовью, не могу завидовать Серпуховскому".
И, закручивая медленным движением усы, он встал от стола и прошелся по комнате, Глаза его блестели особенно ярко, и он чувствовал то твердое, спокойное и радостное состояние духа, которое находило на него всегда после уяснения своего положения.
Все было, как и после прежних счетов, чисто и ясно.
Он побрился, оделся, взял холодную ванну и вышел.
XXI.
-- А я за тобой.
Твоя стирка нынче долго продолжалась, -- сказал Петрицкий. -- Что ж, кончилось?
-- Кончилось, -- ответил Вронский, улыбаясь одними глазами и покручивая кончики усов так осторожно, как будто после того порядка, в который приведены его дела, всякое слишком смелое и быстрое движение может его разрушить.
-- Ты всегда после этого точно из бани, -- сказал Петрицкий.
Я от Грицки (так они звали полкового командира), тебя ждут.
Вронский, не отвечая, глядел на товарища, думая о другом.
-- Да, это у него музыка? -- сказал он, прислушиваясь к долетавшим до него знакомым звукам трубных басов, полек и вальсов. -- Что за праздник?
-- Серпуховской приехал.
-- Аа! -- сказал Вронский, -- я и не знал.
Улыбка его глаз заблестела еще ярче.
Раз решив сам с собою, что он счастлив своею любовью, пожертвовал ей своим честолюбием, -- взяв по крайней мере на себя эту роль, -- Вронский уже не мог чувствовать ни зависти к Серпуховскому, ни досады на него за то, что он, приехав в полк, пришел не к нему первому.
Серпуховской был добрый приятель, и он был рад ему.
-- А, я очень рад.
Полковой командир Демин занимал большой помещичий дом.