Я не покровительствую тебе... Хотя отчего же мне и не покровительствовать тебе? Ты столько раз мне покровительствовал!
Надеюсь, что наша дружба стоит выше этого.
Да, -- сказал он нежно, как женщина, улыбаясь ему. -- Дай мне carte blanche,выходи из полка, и я втяну тебя незаметно.
-- Но ты пойми, мне ничего не нужно, -- сказал Вронский, -- как только то, чтобы все было, как было.
Серпуховской встал и стал против него.
-- Ты сказал, чтобы все было, как было.
Я понимаю, что это значит.
Но послушай: мы ровесники; может быть, ты больше числом знал женщин, чем я. -- Улыбка и жесты Серпуховского говорили, что Вронский не должен бояться, что он нежно и осторожно дотронется до больного места. -- Но я женат, и поверь, что, узнав одну свою жену (как кто-то писал), которую ты любишь, ты лучше узнаешь всех женщин, чем если бы ты знал их тысячи.
-- Сейчас придем!-- крикнул Вронский офицеру,заглянувшему в комнату и звавшему их к полковому командиру.
Вронскому хотелось теперь дослушать и узнать, что он скажет ему.
-- И вот тебе мое мнение.
Женщины -- это главный камень преткновения в деятельности человека.
Трудно любить женщину и делать что-нибудь.
Для этого есть одно средство с удобством без помехи любить -- это женитьба.
Как бы, как бы тебе сказать, что я думаю, -- говорил Серпуховской, любивший сравнения, -- постой, постой!
Да, как нести fardeau и делать что-нибудь руками можно только тогда, когда fardeau увязано на спину, -- а это женитьба.
И это я почувствовал, женившись.
У меня вдруг опростались руки.
Но без женитьбы тащить за собой этот fardeau -- руки будут так полны, что ничего нельзя делать.
Посмотри Мазанкова, Крупова.
Они погубили свои карьеры из-за женщин.
-- Какие женщины! -- сказал Вронский, вспоминая француженку и актрису, с которыми были в связи названные два человека.
-- Тем хуже, чем прочнее положение женщины в свете, тем хуже.
Это все равно, как уже не то что тащить fardeau руками, а вырывать его у другого.
-- Ты никогда не любил, -- тихо сказал Вронский, глядя пред собой и думая об Анне.
-- Может быть.
Но ты вспомни, что я сказал тебе.
И еще: женщины все материальнее мужчин.
Мы делаем из любви что-то огромное, а они всегда terrе-а-terre.
-- Сейчас, сейчас!-- обратился он к вошедшему лакею.
Но лакей не приходил их звать опять, как он думал.
Лакей принес Вронскому записку.
-- Вам человек принес от княгини Тверской.
Вронский распечатал письмо и вспыхнул.
-- У меня голова заболела, я пойду домой, -- сказал он Серпуховскому.
-- Ну, так прощай.
Даешь carte blanche?
-- После поговорим, я найду тебя в Петербурге.
XXII.
Был уже шестой час, и потому, чтобы поспеть вовремя и вместе с тем не ехать на своих лошадях, которых все знали, Вронский сел в извозчичью карету Яшвина и велел ехать как можно скорее.
Ивозчичья старая четвероместная карета была просторна.
Он сел в угол, вытянул ноги на переднее место и задумался.
Смутное сознание той ясности, в которую были приведены его дела, смутное воспоминание о дружбе и лести Серпуховского, считавшего его нужным человеком, и, главное, ожидание свидания -- все соединялось в общее впечатление радостного чувства жизни.
Чувство это было так сильно, что он невольно улыбался.
Он спустил ноги, заложил одну на колено другой и, взяв ее в руку, ощупал упругую икру ноги, зашибленной вчера при падении, и, откинувшись назад, вздохнул несколько раз всею грудью.
"Хорошо, очень хорошо!" -- сказал он себе сам.
Он и прежде часто испытывал радостное сознание своего тела, но никогда он так не любил себя, своего тела, как теперь.
Ему приятно было чувствовать эту легкую боль в сильной ноге, приятно было мышечное ощущение движений своей груди при дыхании.
Тот самый ясный и холодный августовский день, который так безнадежно действовал на Анну, казался ему возбудительно оживляющим и освежал его разгоревшееся от обливания лицо и шею.
Запах брильянтина от его усов казался ему особенно приятным на этом свежем воздухе.