-- Вы говорите, -- продолжала хозяйка начатый разговор, -- что мужа не может интересовать все русское.
Напротив, он весел бывает за границей, но никогда так, как здесь.
Здесь он чувствует себя в своей сфере.
Ему столько дела, и он имеет дар всем интересоваться.
Ах, вы не были в нашей школе?
-- Я видел...
Это плющом обвитый домик?
-- Да, это Настино дело, -- сказала она, указывая на сестру.
-- Вы сами учите? -- спросил Левин, стараясьсмотреть мимо выреза, но чувствуя, что, куда бы он ни смотрел в ту сторону, он будет видеть вырез.
-- Да, я сама учила и учу, но у нас прекрасная учительница.
И гимнастику мы ввели.
-- Нет, я благодарю, я не хочу больше чаю, -- сказал Левин и, чувствуя, что он делает неучтивость, но не в силах более продолжать этот разговор, краснея, встал. -- Я слышу очень интересный разговор, -- прибавил он и подошел к другому концу стола, у которого сидел хозяин с двумя помещиками.
Свияжский сидел боком к столу, облокоченною рукой поворачивая чашку, другою выпуская, как бы нюхая.
Он блестящими черными глазами смотрел прямо на горячившегося помещика с седыми усами и, видимо, находил забаву в его речах.
Помещик жаловался на народ.
Левину ясно было, что Свияжский знает такой ответ на жалобы помещика, который сразу уничтожит весь смысл его речи, но что по своему положению он не может сказать этого ответа и слушает не без удовольствия комическую речь помещика.
Помещик с седыми усами был, очевидно, закоренелый крепостник и деревенский старожил, страстный сельский хозяин.
Признаки эти Левин видел и в одежде -- старомодном, потертом сюртуке, видимо непривычном помещику, и в его умных, нахмуренных глазах, и в складной русской речи, и в усвоенном, очевидно, долгим опытом повелительном тоне, и в решительных движениях больших, красивых, загорелых рук с одним старым обручальным кольцом на безыменке.
XXVII.
-- Только если бы не жалко бросить, что заведено... трудов положено много... махнул бы на все рукой, продал бы, поехал бы, как Николай Иваныч... Елену слушать, -- сказал помещик с осветившею его умное старое лицо приятною улыбкой.
-- Да вот не бросаете же, -- сказал Николай Иванович Свияжский, -- стало быть, расчеты есть.
-- Расчет один, что дома живу, непокупное, ненанятое.
Да еще все надеешься, что образумится народ.
А то, верите ли, -- это пьянство, распутство!
Все переделились, ни лошаденки, ни коровенки.
С голоду дохнет, а возьмите его в работники наймите -- он вам норовит напортить, да еще к мировому судье.
-- Зато и вы пожалуетесь мировому судье, -- сказал Свияжский.
-- Я пожалуюсь?
Да ни за что на свете!
Разговоры такие пойдут, что и не рад жалобе!
Вот на заводе -- взяли задатки, ушли.
Что ж мировой судья?
Оправдал, только и держится все волостным судом да старшиной.
Этот отпорет его по-старинному.
А не будь этого -- бросай все! Беги на край света!
Очевидно, помещик дразнил Свияжского, но Свияжский не только не сердился, но, видимо, забавлялся этим.
-- Да вот ведем же мы свое хозяйство без этих мер, -- сказал он улыбаясь, -- я, Левин, они.
Он указал на другого помещика.
-- Да, у Михаила Петровича идет, а спросите-ка как?
Это разве рациональное хозяйство? -- сказал помещик, очевидно щеголяя словом "рациональное".
-- У меня хозяйство простое, -- сказал Михаил Петрович. -- Благодарю бога.
Мое хозяйство все, чтобы денежки к осенним податям были готовы. Приходят мужички: батюшка, отец, вызволь!
Ну, свои всь соседи мужики, жалко.
Ну, дашь на первую треть, только скажешь: помнить, ребята, я вам помог, и вы помогите, когда нужда -- посев ли овсяный, уборка сена, жнитво, ну и выговоришь, по скольку с тягла. Тоже есть бессовестные и из них, это правда.
Левин, зная давно эти патриархальные приемы, переглянулся с Свияжским и перебил Михаила Петровича, обращаясь опять к помещику с седыми усами.
-- Так вы как же полагаете? -- спросил он, -- как же теперь надо вести хозяйство?
-- Да так же и вести, как Михаил Петрович: или отдать исполу, или внаймы мужикам; это можно,но только этим самым уничтожается общее богатство государства.
Где земля у меня при крепостном труде и хорошем хозяйстве приносила сам-девять, она исполу принесет самтретей.
Погубила Россию эмансипация!
Свияжский поглядел улыбающимися глазами на Левина и даже сделал ему чуть заметный насмешливый знак; но Левин не находил слов помещика смешными, -- он понимал их больше, чем он понимал Свияжского.