-- Может быть, невыгодно, -- отвечал Свияжский. -- Это только доказывает, или что я плохой хозяин, или что я затрачиваю капитал на увеличение ренты.
-- Ах, рента! -- с ужасом воскликнул Левин. -- Может быть, есть рента в Европе, где земля стала лучше от положенного на нее труда, но у нас вся земля становится хуже от положенного труда, то есть что ее выпашут, -- стало быть, нет ренты.
-- Как нет ренты?
Это закон.
-- То мы вне закона: рента ничего для нас не объяснит, а, напротив, запутает.
Нет, вы скажите, как учение о ренте может быть...
-- Хотите простокваши?
Маша, пришли нам сюда простокваши или малины, -- обратился он к жене. -- Нынче замечательно поздно малина держится.
И в самом приятном расположении духа Свияжский встал и отошел, видимо предполагая, что разговор окончен на том самом месте, где Левину казалось, что он только начинается.
Лишившись собеседника, Левин продолжал разговор с помещиком, стараясь доказать ему, что все затруднение происходит оттого, что мы не хотим знать свойств, привычек нашего рабочего; но помещик был, как и все люди, самобытно и уединенно думающие, туг к пониманию чужой мысли и особенно пристрастен к своей.
Он настаивал на том, что русский мужик есть свинья и любит свинство, и, чтобы вывести его из свинства, нужна власть, а ее нет, нужна палка, а мы стали так либеральны, что заменили тысячелетнюю палку вдруг какими-то адвокатами и заключениями, при которых негодных вонючих мужиков кормят хорошим супом и высчитывают им кубические футы воздуха.
-- Отчего вы думаете, -- говорил Левин, стараясь вернуться к вопросу, -- что нельзя найти такого отношения к рабочей силе, при которой работа была бы производительна?
-- Никогда этого с русским народом не будет!
Власти нет, -- отвечал помещик.
-- Как же новые условия могут быть найдены? -- сказал Свияжский, поев простокваши, закурив папиросу и опять подойдя к спорящим. -- Все возможные отношения к рабочей силе определены и изучены, -- сказал он. -- Остаток варварства -- первобытная община с круговою порукой сама собой распадается, крепостное право уничтожилось, остается только свободный труд, и формы его определены и готовы, и надо брать их.
Батрак, поденный, фермер -- и из этого вы не выйдете.
-- Но Европа недовольна этими формами.
-- Недовольна и ищет новых.
И найдет, вероятно.
-- Я про то только и говорю, -- отвечал Левин. -- Почему же нам не искать с своей стороны?
-- Потому что это все равно, что придумывать вновь приемы для постройки железных дорог.
Они готовы, придуманы.
-- Но если они нам не приходятся, если они глупы? -- сказал Левин.
И опять он заметил выражение испуга в глазах Свияжского.
-- Да, это: мы шапками закидаем, мы нашли то, чего ищет Европа!
Все это я знаю, но, извините меня, вы знаете ли все, что сделано в Европе по вопросу об устройстве рабочих?
-- Нет, плохо.
-- Этот вопрос занимает теперь лучшие умы в Европе.
Шульце-Деличевское направление...
Потом вся эта громадная литература рабочего вопроса, самого либерального лассалевского направления... Мильгаузенское устройство -- это уже факт, вы, верно, знаете.
-- Я имею понятие, но очень смутное.
-- Нет, вы только говорите; вы, верно, знаете все это не хуже меня.
Я, разумеется, не социальный профессор, но меня это интересовало, и, право, если вас интересует, вы займитесь.
-- Но к чему же они пришли?
-- Виноват...
Помещики встали, и Свияжский, опять остановив Левина в его неприятной привычке заглядывать в то, что сзади приемных комнат его ума, пошел провожать своих гостей.
XXVIII.
Левину невыносимо скучно было в этот вечер с дамами: его, как никогда прежде, волновала мысль о том, что то недовольство хозяйством, которое он теперь испытывал, есть не исключительное его положение, а общее условие, в котором находится дело в России, что устройство какого-нибудь такого отношения рабочих, где бы они работали, как у мужика на половине дороги, есть не мечта, а задача, которую необходимо решить.
И ему казалось, что эту задачу можно решить и должно попытаться это сделать.
Простившись с дамами и обещав пробыть завтра еще целый день, с тем чтобы вместе ехать верхом осматривать интересный провал в казенном лесу, Левин перед сном зашел в кабинет хозяина, чтобы взять книги о рабочем вопросе, которые Свияжский предложил ему.
Кабинет Свияжского была огромная комната, обставленяая шкафами с книгами и с двумя столами -- одним массивным письменным, стоявшим посередине комнаты, и другим круглым, уложенным, звездою вокруг лампы, на разных языках последними нумерами газет и журналов.
У письменного стола была стойка с подразделенными золотыми ярлыками ящиками различного рода дел.
Свияжский достал книги и сел в качающееся кресло.
-- Что это вы смотрите? -- сказал он Левину, который, остановившись у круглого стола, переглядывал журналы.
-- Ах да, тут очень интересная статья, -- сказал Свияжский про журнал, который Левин держал в руках. -- Оказывается, -- прибавил он с веселым оживлением, -- что главным виновником раздела Польши был совсем не Фридрих.
Оказывается...
И он с свойственною ему ясностью рассказал вкратце эти новые, очень важные и интересные открытия.
Несмотря на то, что Левина занимала теперь больше всего мысль о хозяйстве, он, слушая хозяина, спрашивал себя:
"Что там в нем сидит?
И почему, почему ему интересен раздел Польши?"