Потому что мысль справедливая не может не быть плодотворна.
Да, это цель, из-за которой стоит работать.
И то, что это я, Костя Левин, тот самый... который приехал на бал в черном галстуке и которому отказала Щербацкая и который так сам для себя жалок и ничтожен, -- это ничего не доказывает. Я уверен, что Франклин чувствовал себя так же ничтожным и так же не доверял себе, вспоминая себя всего.
Это ничего не значит.
И у него была, верно, своя Агафья Михайловна, которой он поверял свои планы".
В таких мыслях Левин уже в темноте подъехал к дому.
Приказчик, ездивший к купцу, приехал и привез часть денег за пшеницу.
Условие с дворником было сделано, и по дороге приказчик узнал, что хлеб везде застоял в поле, так что неубранные свои сто шестьдесят копен было ничто в сравнении с тем, что было у других.
Пообедав, Левин сел, как и обыкновенно, с книгой на кресло и, читая, продолжал думать о своей предстоящей поездке в связи с книгою.
Нынче ему особенно ясно представлялось все значение его дела, и само собою складывались в его уме целые периоды, выражающие сущность его мыслей.
"Это надо записать, -- подумал он. -- Это должно составить краткое введение, которое я прежде считал ненужным".
Он встал, чтобы идти к письменному столу, и Ласка, лежавшая у его ног, потягиваясь, тоже встала и оглядывалась на него, как бы спрашивая, куда идти.
Но записывать было некогда, потому что пришли начальники к наряду, и Левин вышел к ним в переднюю.
После наряда, то есть распоряжений по работам завтрашнего дня, и приема всех мужиков, имевших до него дела, Левин пошел в кабинет и сел за работу.
Ласка легла под стол; Агафья Михайловна с чулком уселась на своем месте.
Пописав несколько времени, Левин вдруг с необыкновенною живостью вспомнил Кити, ее отказ и последнюю встречу.
Он встал и начал ходить по комнате.
-- Да нечего скучать, -- сказала ему Агафья Михайловна. -- Ну, что вы сидите дома?
Ехали бы на теплые воды, благо собрались.
-- Я и то еду послезавтра, Агафья Михайловна. Надо дело кончить.
-- Ну, какое ваше дело!
Мало вы разве и так мужиков наградили!
И то говорят: ваш барин от царя за то милость получит.
И чудно: что вам о мужиках заботиться?
-- Я не о них забочусь, я для себя делаю.
Агафья Михайловна знала все подробности хозяйственных планов Левина.
Левин часто со всеми тонкостями излагал ей свои мысли и нередко спорил с нею и не соглашался с ее объяснениями.
Но теперь она совсем иначе поняла то, что он сказал ей.
-- О своей душе, известное дело, пуще всего думать надо, -- сказала она со вздохом. -- Вон Пармен Денисыч, даром что неграмотный был, а так помер, что дай бог всякому, -- сказала она про недавно умершего дворового. -- Причастили, особоровали.
-- Я не про то говорю, -- сказал он. -- Я говорю, что я для своей выгоды делаю.
Мне выгоднее, если мужики лучше работают.
-- Да уж вы как ни делайте, он коли лентяй, так все будет чрез пень колоду валить.
Если совесть есть, будет работать, а нет -- ничего не сделаешь.
-- Ну да, ведь вы сами говорите, Иван лучше стал за скотиной ходить.
-- Я одно говорю, -- ответила Агафья Михайловна, очевидно не случайно, но со строгою последовательностью мысли, -- жениться вам надо, вот что!
Упоминание Агафьи Михайловны о том самом, о чем он только что думал, огорчило и оскорбило его.
Левин нахмурился и, не отвечая ей, сел опять за свою работу, повторив себе все то, что он думал о значении этой работы.
Изредка только он прислушивался в тишине к звуку спиц Агафьи Михайловны и, вспоминая то, о чем он не хотел вспоминать, опять морщился.
В девять часов послышался колокольчик и глухое колебание кузова по грязи.
-- Ну, вот вам и гости приехали, не скучно будет, -- сказала Агафья Михайловна, вставая и направляясь к двери.
Но Левин перегнал ее.
Работа его не шла теперь, и он был рад какому бы то ни было гостю...
XXXI.
Сбежав до половины лестницы, Левин услыхал в передней знакомый ему звук покашливанья; но он слышал его неясно из-за звука своих шагов и надеялся, что он ошибся; потом он увидал и всю длинную, костлявую, знакомую фигуру, и, казалось, уже нельзя было обманываться, но все еще надеялся, что он ошибается и что этот длинный человек, снимавший шубу и откашливавшийся, был не брат Николай.
Левин любил своего брата, но быть с ним вместе всегда было мученье.
Теперь же, когда Левин, под влиянием пришедшей ему мысли и напоминания Агафьи Михайловны, был в неясном, запутанном состоянии, ему предстоящее свидание с братом показалось особенно тяжелым.
Вместо гостя веселого, здорового, чужого, который, он надеялся, развлечет его в его душевной неясности, он должен был видеться с братом, который понимает его насквозь, который вызовет в нем все самые задушевные мысли, заставит его высказаться вполне.
А этого ему не хотелось.
Сердясь на самого себя за это гадкое чувство, Левин сбежал в переднюю. Как только он вблизи увидал брата, это чувство личного разочарования тотчас же исчезло и заменилось жалостью.
Как ни страшен был брат Николай своей худобой и болезненностью прежде, теперь он еще похудел, еще изнемог.