А что такое была эта неизбежная смерть, -- он не только не знал, не только никогда и не думал об этом, но не умел и не смел думать об этом.
"Я работаю, я хочу сделать что-то, а я и забыл, что все кончится, что -- смерть".
Он сидел на кровати в темноте, скорчившись и обняв свои колени, и, сдерживая дыхание от напряжения мысли, думал.
Но чем более он напрягал мысль, тем только яснее ему становилось, что это несомненно так, что действительно он забыл, просмотрел в жизни одно маленькое обстоятельство -- то, что придет смерть и все кончится, что ничего и не стоило начинать и что помочь этому никак нельзя.Да, это ужасно, но это так.
"Да ведь я жив еще.
Теперь-то что же делать, что делать?" -- говорил он с отчаянием.
Он зажег свечу и осторожно встал и пошел к зеркалу и стал смотреть свое лицо и волосы.
Да, в висках были седые волосы.
Он открыл рот.
Зубы задние начинали портиться.
Он обнажил свои мускулистые руки.
Да, силы много.
Но и у Николеньки, который там дышит остатками легких, было тоже здоровое тело.
И вдруг ему вспомнилось, как они детьми вместе ложились спать и ждали только того, чтобы Федор Богданыч вышел за дверь, чтобы кидать друг в друга подушками и хохотать, хохотать неудержимо, так что даже страх пред Федором Богданычем не мог остановить это через край бившее и пенящееся сознание счастья жизни.
"А теперь эта скривившаяся пустая грудь... и я, не знающий, зачем и что со мной будет..."
-- Кха!
Мха!
А, черт!
Что возишься, что ты не спишь? -- окликнул его голос брата.
-- Так, я не знаю, бессонница.
-- А я хорошо спал, у меня теперь уж нет пота.
Посмотри, пощупай рубашку. Нет пота?
Левин пощупал, ушел за перегородку, потушил свечу, но долго еще не спал.
Только что ему немного уяснился вопрос о том, как жить, как представился новый неразрешимый вопрос -- смерть.
"Ну, он умирает, ну, он умрет к весне, ну, как помочь ему?
Что я могу сказать ему?
Что я знаю про это?
Я и забыл, что это есть".
XXXII.
Левин уже давно сделал замечание, что когда с людьми бывает неловко от их излишней уступчивости, покорности, то очень скоро сделается невыносимо от их излишней требовательности и придирчивости.
Он чувствовал, что это случится и с братом.
И действительно, кротости брата Николая хватило ненадолго.
Он с другого же утра стал раздражителен и старательно придирался к брату, затрогивая его за самые больные места.
Левин чувствовал себя виноватым и не мог поправить этого.
Он чувствовал, что если б они оба не притворялись, а говорили то, что называется говорить по душе, то есть только то, что они точно думают и чувствуют, то они только бы смотрели в глаза друг другу, и Константин только бы говорил:
"Ты умрешь, ты умрешь, ты умрешь!" -- а Николай только бы отвечал:
"Знаю, что умру; но боюсь, боюсь, боюсь!"
И больше бы ничего они не говорили, если бы говорили только по душе.
Но этак нельзя было жить, и потому, Константин пытался делать то, что он всю жизнь пытался и не умел делать, и то, что, по его наблюдению,. многие так хорошо умели делать и без чего нельзя жить: он пытался говорить не то, что думал, и постоянно чувствовал, что это выходило фальшиво, что брат его ловит на этом и раздражается этим.
На третий день Николай вызвал брата высказать опять ему свой план и стал не только осуждать его, но стал умышленно смешивать его с коммунизмом.
-- Ты только взял чужую мысль, но изуродовал ее и хочешь прилагать к неприложимому.
-- Да я тебе говорю, что это не имеет ничего общего.
Они отвергают справедливость собственности, капитала, наследственности, а я, не отрицая этого главного стимула (Левину было противно самому, что он употреблял такие слова, но с тех пор, как он увлекся своей работой, он невольно стал чаще и чаще употреблять нерусские слова), хочу только регулировать труд.
-- То-то и есть, ты взял чужую мысль, отрезал от нее все, что составляет ее силу, и хочешь уверить, что это что-то новое, -- сказал Николай, сердито дергаясь в своем галстуке.
-- Да моя мысль не имеет ничего общего...
-- Там, -- злобно блестя глазами и иронически улыбаясь, говорил Николай Левин, -- там по крайней мере есть прелесть, как бы сказать, геометрическая -- ясности, несомненностм.
Может быть, это утопия.
Но допустим, что можно сделать изо всего прошедшего tabula rasa: нет собственности, нет семьи, то и труд устрояется, Но у тебя ничего нет...
-- Зачем ты смешиваешь? я никогда не был коммунистом.
-- А я был и нахожу, что это преждевременно, но разумно и имеет будущность, как христианство в первые века.