Вронский сам был представителен, кроме того, обладал искусством держать себя достойно-почтительно и имел привычку в обращении с такими лицами; потому он и был приставлен к принцу.
Но обязанность его показалась ему очень тяжела.
Принц желал ничего не упустить такого, про что дома у него спросят, видел ли он это в России; да и сам желал воспользоваться, сколько возможно, русскими удовольствиями.
Вронский обязан был руководить его в том и в другом.
По утрам они ездили осматривать достопримечательности, по вечерам участвовали в национальных удовольствиях.
Принц пользовался необыкновенным даже между принцами здоровьем; и гимнастикой и хорошим уходом за своим телом он довел себя до такой силы, что, несмотря на излишества, которым он предавался в удовольствиях, он был свеж, как большой зеленый глянцевитый голландский огурец.
Принц много путешествовал и находил, что одна из главных выгод теперешней легкости путей сообщений состоит в доступности национальных удовольствий.
Он был в Испании и там давал серенады и сблизился с испанкой, игравшею на мандолине.
В Швейцарии убил гемза.
В Англии скакал в красном фраке через заборы и на пари убил двести фазанов.
В Турции был в гареме, в Индии ездил на слоне и теперь в России желал вкусить всех специально русских удовольствий.
Вронскому, бывшему при нем как бы главным церемониймейстером, большого труда стоило распределять все предлагаемые принцу различными лицами русские удовольствия.
Были и рысаки, и блины, и медвежьи охоты, и тройки, и цыгане, и кутежи с русским битьем посуды.
И принц с чрезвычайною легкостью усвоил себе русский дух, бил подносы с посудой, сажал на колени цыганку и, казалось, спрашивал: что же еще, или только в этом и состоит весь русский дух?
В сущности из всех русских удовольствий более всего нравились принцу французские актрисы, балетная танцовщица и шампанское с белою печатью.
Вронский имел привычку к принцам, -- но, оттого ли, что он сам в последнее время переменился, или от слишком большой близости с этим принцем, -- эта неделя показалась ему страшно тяжела.
Он всю эту неделю не переставая испытывал чувство, подобное чувству человека, который был бы приставлен к опасному сумасшедшему, боялся бы сумасшедшего и вместе, по близости к нему, боялся бы и за свой ум.
Вронский постоянно чувствовал необходимость, ни на секунду не ослаблять тона строгой официальной почтительности, чтобы не быть оскорбленным.
Манера обращения принца с теми самыми лицами, которые, к удивлению Вронского, из кожи вон лезли, чтобы доставлять ему русские удовольствия, была презрительна.
Его суждения о русских женщинах, которых он желал изучать, не раз заставляли Вронского краснеть от негодования.
Главная же причина, почему принц был особенно тяжел Вронскому, была та, что он невольно видел в нем себя самого.
И то, что он видел в этом зеркале, не льстило его самолюбию.
Это был очень глупый, и очень уверенный, и очень здоровый, и очень чистоплотный человек, и больше ничего.
Он был джентльмен -- это была правда, и Вронский не мог отрицать этого.
Он был ровен и неискателен с высшими, был свободен и прост в обращении с равными и был презрительно добродушен с низшими.
Вронский сам был таковым и считал это большим достоинством; но в отношении принца он был низший, и это презрительно-добродушное отношение к нему возмущало его.
"Глупая говядина! Неужели я такой!" -- думал он.
Как бы то ни было, когда он простился с ним на седьмой день, пред отъездом его в Москву, и получил благодарность, он был счастлив, что избавился от этого неловкого положения и неприятного зеркала.
Он простился с ним на станции, возвращаясь с медвежьей охоты, где всю ночь у них было представление русского молодечества.
II .
Вернувшись домой, Вронский нашел у себя записку от Анны.
Она писала:
"Я больна и несчастлива.
Я не могу выезжать, но и не могу долее не видать вас.
Приезжайте вечером.
В семь часов Алексей Александрович едет на совет и пробудет до десяти".
Подумав с минуту о странности того, что она зовет его прямо к себе, несмотря на требование мужа не принимать его, он решил, что поедет.
Вронский был в эту зиму произведен в полковники, вышел из полка и жил один.
Позавтракав, он тотчас же лег на диван, и в пять минут воспоминания безобразных сцен, виденных им в последние дни, перепутались и связались с представлением об Анне и мужике-обкладчике, который играл важную роль на медвежьей охоте; и Вронский заснул.
Он проснулся в темноте, дрожа от страха, и поспешно зажег свечу.
"Что такое?
Что?
Что такое страшное я видел во сне?
Да, да. Мужик-обкладчик, кажется, маленький, грязный, со взъерошенной бородкой, что-то делал нагнувшись и вдруг заговорил по-французски какие-то странные слова.
Да, больше ничего не было во сне, -- сказал он себе. -- Но отчего же это было так ужасно?"
Он живо вспомнил опять мужика и те непонятные французские слова, которые произносил этот мужик, и ужас пробежал холодом по его спине.
"Что за вздор!" -- подумал Вронский и взглянул на часы.
Была уже половина девятого.
Он позвонил человека, поспешно оделся и вышел на крыльцо, совершенно забыв про сон и мучась только тем, что опоздал.
Подъезжая к крыльцу Карениных, он взглянул на часы и увидал, что было без десяти минут девять.