Высокая, узенькая карета, запряженная парой серых, стояла у подъезда.
Он узнал карету Анны.
"Она едет ко мне, -- подумал Вронский, -- и лучше бы было.
Неприятно мне входить в этот дом.
Но все равно; я не могу прятаться", -- сказал он себе, и с теми, усвоенными им с детства, приемами человека, которому нечего стыдиться, Вронский вышел из саней и подошел к двери.
Дверь отворилась, и швейцар с пледом на руке подозвал карету.
Вронский, не привыкший замечать подробности, заметил, однако, теперь удивленное выражение, с которым швейцар взглянул на него.
В самых дверях Вронский почти столкнулся с Алексеем Александровичем.
Рожок газа прямо освещал бескровное, осунувшееся лицо под черною шляпой и белый галстук, блестевший из-за бобра пальто.
Неподвижные, тусклые глаза Каренина устремились на лицо Вронского.
Вронский поклонился, и Алексей Александрович, пожевав ртом, поднял руку к шляпе и прошел.
Вронский видел, как он, не оглядываясь, сел в карету, принял в окно плед и бинокль и скрылся.
Вронский вошел в переднюю.
Брови его были нахмурены, и глаза блестели злым и гордым блеском.
"Вот положение!-- думал он. -- Если б он боролся, отстаивал свою честь, я бы мог действовать, выразить свои чувства; но эта слабость или подлость...
Он ставит меня в положение обманщика, тогда как я не хотел и не хочу этим быть".
Со времени своего объяснения с Анной, в саду Вреде мысли Вронского много изменились.
Он, невольно покоряясь слабости Анны, которая отдавалась ему вся и ожидала только от него решения ее судьбы, вперед покоряясь всему, давно перестал думать, чтобы связь эта могла кончиться, как он думал тогда.
Честолюбивые планы его опять отступили на задний план, и он, чувствуя, что вышел из того круга деятельности, в котором все было определено, отдавался весь своему чувству, и чувство это все сильнее и сильнее привязывало его к ней.
Еще в передней он услыхал ее удаляющиеся шаги.
Он понял, что она ждала его, прислушивалась и теперь вернулась в гостиную.
-- Нет! -- вскрикнула она, увидав его, и при первом звуке ее голоса слезы вступили ей в глаза, -- нет, если это так будет продолжаться, то это случится еще гораздо, гораздо прежде!
-- Что, мой друг?
-- Что?
Я жду, мучаюсь, час, два... Нет, я не буду!.. Я не могу ссориться с тобой.
Верно, ты не мог.
Нет, не буду!
Она положила обе руки на его плечи и долго смотрела на него глубоким, восторженным и вместе испытующим взглядом.
Она изучала его лицо за то время, которое она не видала его.
Она, как и при всяком свидании, сводила в одно свое воображаемое представление о нем (несравненно лучшее, невозможное в действительности) с ним, каким он был.
III.
-- Ты встретил его? -- спросила она, когда они сели у стола под лампой. -- Вот тебе наказание за то, что опоздал.
-- Да, но как же?
Он должен был быть в совете?
-- Он был и вернулся и опять поехал куда-то.
Но это ничего.
Не говори про это.
Где ты был?
Все с принцем?
Она знала все подробности его жизни.
Он хотел сказать, что не спал всю ночь и заснул, но, глядя на ее взволнованное и счастливое лицо, ему совестно стало.
И он сказал, что ему надо было ехать дать отчет об отъезде принца.
-- Но теперь кончилось?
Он уехал?
-- Слава богу, кончилось.
Ты не поверишь, как мне невыносимо было это.
-- Отчего ж?
Ведь это всегдашняя жизнь вас всех, молодых мужчин, -- сказала она, насупив брови, и, взявшись за вязанье, которое лежало на столе, стала, не глядя на Вронского, выпрастывать из него крючок.
-- Я уже давно оставил эту жизнь, -- сказал он, удивляясь перемене выражения ее лица и стараясь проникнуть его значение. -- И признаюсь, -- сказал он, улыбкой выставляя свои плотные белые зубы, -- я в эту неделю как в зеркало смотрелся, глядя на эту жизнь, и мне неприятно было.
Она держала в руках вязанье, но не вязала, а смотрела на него странным, блестящим и недружелюбным взглядом.