Но только дикость моя не в том, что я уехал, а в том, что я теперь приехал.
Теперь я приехал.
-- О, какой ты счастливец! -- подхватил Степан Аркадьич, глядя в глаза Левину.
-- Отчего?
-- Узнаю коней ретивых по каким-то их таврам, юношей влюбленных узнаю по их глазам, -- продекламировал Степан Аркадьич. -- У тебя все впереди.
-- А у тебя разве уж назади?
-- Нет, хоть не назади, но у тебя будущее, а у меня настоящее -- так, в пересыпочку.
-- А что?
-- Да нехорошо.
Ну, да я о себе же хочу говорить, и к тому же объяснить всего нельзя, -- сказал Степан Аркадьич. -- Так ты зачем же приехал в Москву?..
Эй, принимай! -- крикнул он татарину.
-- Ты догадываешься? -- отвечал Левин, не спуская со Степана Аркадьича своих в глубине светящихся глаз.
-- Догадываюсь, но не могу начать говорить об этом.
Уж по этому ты можешь видеть, верно или не верно я догадываюсь, -- сказал Степан Аркадьич, с тонкою улыбкой глядя на Левина.
-- Ну что же ты скажешь мне? -- сказал Левин дрожащим голосом и чувствуя, что на лице его дрожат все мускулы. -- Как ты смотришь на это?
Степан Аркадьич медленно выпил свой стакан шабли, не спуская глаз с Левина.
-- Я? -- сказал Степан Аркадьич, -- я ничего так не желал бы, как этого, ничего.
Это лучшее, что могло бы быть.
-- Но ты не ошибаешься?
Ты знаешь, о чем мы говорим? -- проговорил Левин, впиваясь глазами в своего собеседника. -- Ты думаешь, что это возможно?
-- Думаю, что возможно.
Отчего же невозможно?
-- Нет, ты точно думаешь, что это возможно?
Нет, ты скажи все, что ты думаешь!
Ну, а если, если меня ждет отказ?..
И я даже уверен...
-- Отчего же ты это думаешь? -- улыбаясь на его волнение, сказал Степан Аркадьич.
-- Так мне иногда кажется.
Ведь это будет ужасно и для меня и для нее.
-- Ну, во всяком случае для девушки тут ничего ужасного нет.
Всякая девушка гордится предложением.
-- Да, всякая девушка, но не она.
Степан Аркадьич улыбнулся.
Он так знал это чувство Левина, знал, что для него все девушки в мире разделяются на два сорта: один сорт -- это все девушки в мире, кроме ее, и эти девушки имеют все человеческие слабости, и девушки очень обыкновенные; другой сорт -- она одна, не имеющая никаких слабостей и превыше всего человеческого.
-- Постой, соуса возьми, -- сказал он, удерживая руку Левина, который отталкивал от себя соус.
Левин покорно положил себе соуса, но не дал есть Степану Аркадьичу.
-- Нет, ты постой, постой, -- сказал он. -- Ты пойми, что это для меня вопрос жизни и смерти.
Я никогда ни с кем не говорил об этом.
И ни с кем я не могу говорить об этом, как с тобою.
Ведь вот мы с тобой по всему чужие: другие вкусы, взгляды, все; но я знаю, что ты меня любишь и понимаешь, и от этого я тебя ужасно люблю Но, ради бога, будь вполне откровенен.
-- Я тебе говорю, что я думаю, -- сказал Степан Аркадьич улыбаясь. -- Но я тебе больше скажу: моя жена -- удивительнейшая женщина... -- Степан Аркадьич вздохнул, вспомнив о своих отношениях с женою, и, помолчав с минуту, продолжал:-- У нее есть дар предвидения.
Она насквозь видит людей; но этого мало, -- она знает, что будет, особенно по части браков.
Она, например, предсказала, что Шаховская выйдет за Брентельна.
Никто этому верить не хотел, а так вышло.
И она -- на твоей стороне.
-- То есть как?
-- Так, что она мало того что любит тебя, -- она говорит, что Кити будет твоею женой непременно.
При этих словах лицо Левина вдруг просияло улыбкой, тою, которая близка к слезам умиления.
-- Она это говорит! -- вскрикнул Левин. -- Я всегда говорил, что она прелесть, твоя жена.
Ну и довольно, довольно об этом говорить, -- сказал он, вставая с места.